Киваю и разминаю плечи, чтобы вытянуть зажатые мышцы.
Он встаёт за мной и поправляет мою стойку мелкими, точными движениями, чуть сдвигает назад опорную ногу, поправляет плечо.
— Сила идёт не из рук, — говорит он. — Она рождается в ногах, в повороте корпуса. Если бьёшь только рукой, то теряешь мощь.
Я прочнее упираюсь пятками в пол, чувствуя, как вес перетекает с пятки на носок.
— Давай, бей.
Выдыхаю и бью. Кулак врезается в кожу, и резкая боль пронзает костяшки, отдача проходит по запястью. Я потряхиваю рукой, выдавливая ругательство.
— Ещё, — говорит Тэйн, не меняя тона.
Стиснув зубы, бью снова. Второй удар удачнее, но всё ещё не идеален: сила уходит вверх, не проходит в цель.
Тэйн встаёт рядом и одним точным ударом врезается в столб: отдача ровная, сила уходит в основание. Звук плотный и чистый.
— Видишь разницу? — спрашивает он не оборачиваясь.
Киваю. Мои удары соскальзывали, а его прошли в глубину.
Он жестом подаёт знак бить снова. Я вдыхаю, выравниваю стойку и на этот раз начинаю движение ногами, поворачиваю корпус и удар ложится правильно. Он ощущается верным.
— Лучше, — говорит Тэйн. — Ещё.
Понимаю, что так пройдёт весь остаток дня.
Он переходит на другую сторону столба, хватается за тугие канаты, закрепляющие его. Стойка прочна, как будто он ждёт, что бить я буду так, чтобы столб сдвинулся.
Я выдыхаю, чтобы успокоить нервы, и снова встаю в стойку.
— Джеб, кросс2, — спокойно произносит он. — Раз, два. Повторяй, пока тело не начнёт делать это само, без участия мыслей.
Я кручу плечами, сжимаю кулаки и наношу первый удар, резкий джеб ведущей рукой. Отдача проходит по всей руке. Не успеваю задуматься, наношу второй удар, кросс, задней рукой, сильнее, точнее. Получилось лучше, но сила всё ещё гасится в отдаче.
— Ещё, — бросает Тэйн.
Джеб, кросс. Джеб, кросс.
Ритм выстраивается.
Джеб, кросс. Джеб, кросс.
С каждым повтором сила растёт, а удар становится чище.
Жжение подступает постепенно: сначала в предплечья, потом в плечи. Костяшки горят под бинтами, кожа ноет от постоянных ударов. Но я не останавливаюсь.
Потому что, если остановлюсь, то начну думать. А думать — значит понимать, как далеко я ушла от прежней себя. Слёзы подступают, но я моргаю, не давая им вырваться.
Когда-то мои дни были наполнены звуком шелестящих полей и размеренным ритмом жизни, которую я считала своей. Теперь я просыпаюсь до рассвета, тренируюсь, пока тело не кричит от боли. Командую стихиями, которых раньше даже боялась.
Я не узнаю свою жизнь.
Я не узнаю себя.
— Ещё, — ровно говорит Тэйн.
Выдыхаю, возвращаясь в реальность, и вновь обрушиваю кулаки на столб.