— Я умею сжимать кулак, — говорю я.
— Но недостаточно правильно, — его лицо не меняется.
Я сдерживаю ответ, пока он берёт мою кисть и всё аккуратно оборачивает. Движения у него чёткие, лён шершавый, но плотный, он туго укладывает ткань поверх моих костяшек, не перетягивая.
— Костяшки в первую очередь, — объясняет он. — Они принимают основной удар. Если бьёшь неправильно, кожа рвётся здесь первой.
Он обматывает тыльную сторону ладони, затем переходит к запястью, его пальцы жёсткие, точные и работают быстро.
— Запястье следом, — продолжает он. — Без опоры ты сломаешь его при первом же сильном попадании.
Бинт оборачивает ладонь, снова закрывает костяшки и возвращается к запястью, создавая нужное натяжение и фиксируя всё.
— Слишком туго? — дёргает Тэйн, проверяя плотность, и завязывает узел.
Я сжимаю пальцы в кулак, бинт держит туго, но гибко.
— Нет. В самый раз.
Он кивает на мою вторую руку. Я поднимаю её без возражений. Пока он вновь начинает обматывать бинт, голос у него спокоен:
— Со временем научишься делать это сама. Перед каждым боем, каждой тренировкой. Это не убережёт кости от переломов, но не даст тебе разорваться изнутри.
Я сглатываю, следя за ритмом его движений, точных и уверенных, словно каждое из них имеет вес.
Тэйн завершает последний виток, аккуратно фиксируя лён на моём запястье. Отходит на шаг и кивает.
— Теперь ты готова бить.
Я опускаю взгляд на руки. Они больше не похожи на мои. Лён шершавый, но прочный, охватывает пальцы, костяшки, запястья, превращая ладони в оружие. Не для работы в поле, не для сбора урожая.
Я сжимаю кулак. Бинты держат, уверенно и надёжно.
Ещё недавно мои руки были в земле, а не в поту̀ и грубой ткани. Я вставала на рассвете, чтобы помогать матери, выдёргивать сорняки, носить мешки с зерном, копать грядки. Я знала вес лопаты и холод сырой земли на ладонях.
Теперь просыпаюсь ради синяков, боли в мышцах, ради стихий. Ради войны. Ради того, чтобы быть Духорождённой.
Глаза горят.
Я поднимаю взгляд, Тэйн стоит напротив, наблюдает, руки скрещены. Он не торопит меня. И в груди рождается тихая благодарность. Я глубоко выдыхаю, глуша подступающую тоску. Я уже не та, что раньше. И, возможно, никогда больше не стану ею.
Проверяю бинт — плотный, но податливый. Затем поднимаю голову.
— Ладно. С чего начнём?
Тэйн смотрит пристально, будто оценивает не только стойку, но и что-то глубже. Потом поворачивается и идёт к другой стороне зала. Я иду следом, чувствуя, как бинты тянут кожу на кулаках.
Он останавливается перед подвешенным тренажёром. Массивным деревянным столбом, обмотанным слоями потемневшей кожи и туго натянутых канатов. Поверхность изрезана и исцарапана. Отпечатки сотен ударов, вмятины и следы костяшек, оставленные теми, кто бился здесь до меня.
— Это научит тебя правильно наносить удары, — говорит Тэйн, прикладывая руку к столбу. — Кожа сожмётся, дерево — нет. Ударишь неверно, почувствуешь это.
— А если верно? — я смотрю на него.
— И это тоже почувствуешь, — он слегка, почти незаметно, улыбается.
Я встаю в стойку, сжимая кулаки.
— Не надо махать бездумно, — предупреждает Тэйн, обходя сзади. — Хороший удар — это не только сила. Это экономия движений, скорость и точность.