— Духорождённая — не просто воин и не просто спаситель, — продолжает он. — Она — ось, на которой повернётся судьба всего царства.
— Что это значит? — дыхание перехватывает.
— Это значит, что ты предназначена не только для битвы, — говорит Вален, голос низкий и ясный. — Пророчество не говорит, спасёшь ты мир или погубишь его. Только то, что именно ты решишь его судьбу.
— Это невозможно. Я не… не могу… — качаю я головой.
— Тебе не обязательно в это верить, — перебивает Вален. — Теневые Силы уже верят. Поэтому они пришли за тобой. Поэтому они не остановятся.
Грудь сжимается. Острая боль распускается под грудиной.
— Ты хочешь сказать… они боятся меня?
— Они боятся того, кем ты можешь стать.
Вален держит мой взгляд твёрдо, неотрывно, словно наблюдает, как мой страх обретает форму.
— Пророчество говорит об испытаниях, — произносит он. — О пути, выкованном в огне, тени и жертве. Тебя будут испытывать. Сломают. Перекуют заново, — пауза. — И в конце… ты либо восстанешь…
Тишина после его слов звенит, оглушающая.
— …либо падёшь.
Холод пробегает по телу.
— А если я паду? — шепчу я.
Лицо Валена каменеет.
— Тогда тьме не придётся уничтожать тебя. Она просто заберёт тебя себе. Пророчество не говорит, как ты победишь. Лишь то, что ты должна.
— Нет. Нет, это… этого не может быть, — качаю головой, отодвигаясь от него, вжимаясь в подушки, будто расстояние способно стереть его слова.
Но Вален подаётся вперёд, голос становится жёстким:
— В древних текстах всё сказано прямо. Об огне. О тени. О жертве. Духорождённая не просто воин. Она — катализатор. Мир в нынешнем виде не сможет пережить грядущую тьму. Ты либо положишь этой тьме конец, либо станешь её частью.
Я обхватываю себя руками, будто могу удержать то, что трескается внутри. Руки дрожат. Кожа холодная.
— Нет, — шепчу я. — Хватит…
Но он произносит это:
— Ты — Духорождённая, Амара.
Вдох.
— Я в этом уверен.
Пульс грохочет в ушах. Руки сжимаются в одеяле, костяшки белеют. Меня трясёт, что не могу не остановиться. Всё, что я знала — деревня, родители, грядки и заборы, утренний гул работы — рушится под тяжестью его слов.
И я не могу удержать обломки.
— Я — земледелец, — шепчу, будто это может всё отменить. — Сажаю семена. Чиню заборы. Встаю до рассвета и ношу воду из колодца. Я… я не воюю. Не командую. Не разрушаю.
Я вжимаюсь глубже в изголовье, сердце грохочет о рёбра. Будто если прижмусь сильнее, то исчезну. Будто если спрячусь глубже, то всё это меня не найдёт.
— Ты ошибаешься, — шепчу я. — Мне всё равно, что там написано в каких-то пыльных свитках. Я не особенная. Я не могу быть ею.