Они видели всё. От моего впечатляющего столкновения с военачальником до позорного купания в навозе.
Я закрываю глаза и шепчу:
— Пусть земля разверзнется и поглотит меня прямо сейчас.
Фенрик, как всегда «полезный», обмахивает воздух рукой:
— Слишком поздно, Духорождённая. Теперь ты не только легенда, но и аромат.
И тут Фенрик с Дариусом вдруг осознают, что стоят перед самим командиром. Одновременно выпрямляются, словно по команде, и вытягиваются в стойке, будто солдаты на смотре.
— Военачальник, — произносят они синхронно и с таким пафосом, что даже у прохожих глаза округляются.
Это настолько нелепо, что я едва не захлёбываюсь смехом.
Тэйн смотрит на них с привычной невозмутимостью, но в его взгляде таится весёлый блеск, как вспышка молнии перед бурей.
— Вольно, господа, — произносит он ровно.
А затем его взгляд возвращается ко мне. В глазах всё тот же блеск, только теперь он ярче, сильнее. Губы дрожат, словно он пытается удержать смех, но едва справляется.
— Всё в порядке? — спрашивает он спокойно.
Коротко киваю, скованно, чувствуя, как остатки достоинства ускользают вместе с последними крупицами самообладания.
— Отлично, — произношу я. — Просто замечательно.
— Подожди здесь, — тихо говорит Тэйн, всё тем же спокойным, но безапелляционным тоном. — Я скоро вернусь.
Он разворачивается и уходит в аптекарскую лавку, шаг уверенный, бесшумный, будто даже воздух уступает ему дорогу.
Мы остаёмся стоять в неловкой тишине. Ну… почти в тишине.
Время от времени раздаётся приглушённый смешок — Дариус отчаянно пытается сохранить серьёзность. Фенрик, конечно же, даже не притворяется. И я почти уверена, что один из братьев Тэйна тихо фыркнул позади, поспешно прикрывшись кашлем.
Я закрываю глаза и делаю медленный, дрожащий вдох, собирая остатки самообладания по частям. Может, если я сосредоточусь достаточно сильно, меня просто унесёт ветром куда-нибудь подальше. В горы, где никто обо мне не слышал.
Мы стоим, погружённые в вязкое молчание. Никто не говорит. Я упрямо смотрю вниз на трещину в булыжнике, делая вид, что она безумно интересна.
Гаррик меняет позу, скрещивает руки и медленно растягивает губы в злорадной улыбке.
— Не знал, что дерьмо — это пятый элемент из пророчества, — произносит он с ледяным спокойствием, будто делает невинное наблюдение. — Не думал, что кто-то сможет выглядеть достойно даже в таком виде… но тебе удалось.
На миг всё замирает.
А потом Дариус хохочет. За ним Фенрик. Даже Риан, обычно непоколебимый, издаёт короткий, неуверенный смешок и тут же прикрывает рот кулаком, будто хочет затолкать его обратно. Яррик качает головой, усмехаясь.
Смех быстро нарастает, захватывает всех, перекрывает гул деревни — звучит почти как победный клич. Только вот победа эта над моим полным и безоговорочным позором.
И, как ни странно, я тоже начинаю смеяться.
Всё начинается с короткого, беспомощного смешка, того, что вырывается сам, как бы ни пытался его сдержать. Потом смех растёт, захлёстывает, превращаясь в нечто дикое, громкое и совершенно нелепое. Через секунду я, уже согнувшись пополам, со слезами на глазах, держусь за живот, потому что больно смеяться так сильно.
Запах всё ещё витает в воздухе, а гордость давно испарилась. И всё же мы стоим посреди деревни и хохочем, как безумцы.
Это ужасно. Унизительно. И почему-то — идеально. Потому что иногда, когда ты весь в дерьме… остаётся только смеяться.
— Ненавижу вас всех, — выдыхаю сквозь судорожные смешки.