В самом начале февраля 1940 года Елена Сергеевна записала в своем дневнике слова Булгакова о двух персонажах древности, Филемоне и Бавкиде: он всю жизнь презирал и не понимал их, и только теперь, перед смертью, осознал и оценил их поступок. Подобно этим старикам, он хотел бы умереть со своей женой в один день и час, чтобы никому из них не пришлось хоронить друг друга. Легенда гласит, что в одну ненастную ночь старики приютили в своей бедной соломенной хижине переодетых богов Зевса и Гермеса, тогда как богатые соседи не пустили их даже на порог. В награду Зевс (подобно Воланду) обещал исполнить любое их желание. А желание стариков было самое простое: служить в храме Зевса до конца дней своих и умереть одновременно. Верховный бог Олимпа исполнил их желание. Кстати, Филемон и Бавкида упоминаются во второй части «Фауста», а гётевский шедевр Булгаков знал наизусть.
Друг Булгакова режиссер и сценарист Сергей Ермолинский отмечал, что постепенно «слова умирали в нем… обычные дозы снотворного перестали действовать… Ничего уже не могло помочь… Весь организм его был отравлен… он ослеп… Лену (Елену Сергеевну) он узнавал по шагам, едва только она появлялась в комнате. Булгаков лежал на постели голый, в одной набедренной повязке (даже простыни причиняли ему боль), и вдруг он спросил: "Похож я на Христа?.."»
Михаил Булгаков умер 10 марта 1940 года. Елена Сергеевна пережила своего мужа на тридцать лет, замуж она больше не вышла, хотя одинокой тоже не была. Она умерла в 1970 году в возрасте семидесяти шести лет. Эта удивительная женщина сберегла архив Булгакова. Не зря же говорят, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина. Похоронена Елена Сергеевна рядом с мужем на Новодевичьем кладбище.
На реплике «Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже все кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом!» Мастер возьмет каталку и покатит ее, как тяжелый роман, как непосильную ношу, прямо на авансцену. За ним проследует хор сумасшедших с дирижером Коровьевым. Они споют шведскую песню и начнут передвигать занавес с одного места на другое. Мастер возглавляет колонну с каталкой и оставляет ее за занавесом. Мимы тут же выкатят ее обратно на сцену, покроют зеленой скатертью – теперь это стол для заседаний. За стол усядутся литераторы, погубившие Мастера. Они расположатся, сидя на коленях.
Мастер подсядет к Бездомному на пол, и вместе они станут смотреть на происходящее. Потом литераторы покроют стол красной скатертью, и каталка превратится в гроб Берлиоза. Начнется процесс похорон. Стол с литераторами превратится в стол с покойником.
Юрий Петрович рассказывает об одном американском актере, который не мог понять Раскольникова, хотя играл хорошо. «Для чего тебе надо его понимать? – допытывался Любимов. – Ты правильно все делаешь. Боюсь, если ты начнешь понимать, то станешь хуже играть». Актер был уверен, что Раскольников раскаялся в своем злодеянии, а режиссер убеждал его в обратном: если бы он раскаялся, то Достоевский назвал бы свой роман «Преступление и раскаяние», а не «Преступление и наказание». Раскольников страдал оттого, что он не супермен, не Наполеон, а не потому, что угрохал старуху-процентщицу. Плевать ему на старуху! Он раскаивался только в том, что он обыкновенный человек. «Американцы во всем видят Фрейда и его сексуальные теории. Англичане могут со сценарием в руках прекрасно играть и с ходу все улавливать. Вот где школа. Шекспир! Они – лучшие актеры в мире! Виртуозы. А русские так не могут: сценарий для них – затор; им надо сначала выучить текст, только потом они могут нормально играть. Вы точно такие».
Аните Брундаль не нравится, когда Любимов катит бочку на шведскую школу. «Наши актеры воспитаны на психологическом, рациональном разборе персонажей; им важен анализ пьесы, а твой площадной стиль идет вразрез с тем, чему их учили». Юрий Петрович прерывает ее: «На системе далеко не уедешь. Ленивым актерам пусть режиссер все объяснит, а сами они – поскорее бы в буфет, выпить да закусить». Анита грозит ему пальцем: не надо так говорить о шведских актерах. Они стараются ему угодить. «Мне угождать не надо. Мне работать надо!» На этом репетиция заканчивается. Актеры бегут в буфет выпить и закусить.
25 октября, вторник
Сегодня полнолуние. Наши дамы жалуются Любимову, что в полнолуние у них обильные месячные и потому они немного сумасшедшие. Но сумасшедшие сегодня все, оттого, что мы репетируем сцену в сумасшедшем доме.
Юрий Петрович несколько смущен откровенными заявлениями шведок о своих месячных, тем более ему, мужчине. Многое шокировало русских режиссеров (Тарковский также шарахался от подобных откровений) в поведении западных женщин. «В женщине должна быть тайна», – сходились во мнении о прекрасном поле русские режиссеры.
На репетиции сегодня присутствует телевидение: репортаж для программы Magasinet о работе русского режиссера-изгнанника в свободной стране со свободными взглядами. «Художник в Советском Союзе платит за свою свободу, – говорит Любимов. – Когда меня выперли из страны, все мои постановки стали анонимными, как будто меня не существовало в этом театре, как будто их поставил святой дух, хотя в Москве все всё знали».
Телевизионщиков было трое, но они нам не мешали. Продюсер программы Элизабет Хедборг уверяла Юрия Петровича, что он еще вернется в свой театр. «Нет, я не верю, что мне вернут мой театр. Там уже другой хозяин, а потом – театры как люди, рождаются и умирают».
Элизабет Хедборг явно хочет сменить тему разговора. Она говорит Любимову, что поначалу боялась, как пойдет работа через переводчика, но, посмотрев документальный фильм о съемках «Жертвоприношения» Тарковского, где я переводила одна всей съемочной группе, успокоилась. Запись репетиции прошла успешно: Любимов, как всегда, блистал, он выскакивал на сцену и демонстрировал актерам их телодвижения, их эмоции. Он забрался на каталку с ногами, уселся на ней, как турецкий паша, и командовал оттуда действием своей актерской армии.
Во время ланча Элизабет и ее команда говорили: «Мы забыли, что общаемся с Любимовым не напрямую, а через переводчика… Ты не разрываешь контакта Юрия с актерами, все получается естественно. Ты как будто наперед знаешь, что скажет режиссер». Короче, захвалили меня, а это приятно, ведь я не профессиональный переводчик.
Андрей Тарковский тоже подмечал, что не успеет он закончить фразу, как я ее уже перевожу. Он называл это телепатическими способностями. Любимов терпеливо выслушивал адресованные мне комплименты, но я их ему не переводила.
После обеда мы продолжили сцену с Мастером, сидящим подле Бездомного, на полу. Юхана Линделля опять нет, за него играет Петер Лукхаус. Гурьбой выходят «дурики», поют застольную «шнапсовую» песенку «Helan går» («Пей до дна»). Шведы исполняют ее, когда пьют спиртное в маленьких граненых стаканчиках. Любимову очень нравится эта песенка, он под нее даже пританцовывает. Сегодня вызваны все мимы. Юрий Петрович просит изменить тональность мелодии: «Переходите на минор, но не тяните кота за хвост. Вы начинаете за здравие, а кончаете за упокой».
Идет сцена с литераторами. Любимов внезапно завопил на весь зал своим красивым баритоном: «Я мать троих детей! Я Караулина!» От его вопля оператор вздрогнул и чуть не уронил камеру. Юрий может заикой сделать! На реплике о покойном Мише Берлиозе Любимов просит поставить знаменитое «Адажио» Томазо Альбинони. Писатели покрывают каталку зеленой скатертью для заседания литераторов, затем красной – для похорон Берлиоза, превращая стол для заседаний в гроб. Затем литераторы вливаются в похоронную процессию вместе с мимами. Отовсюду раздаются голоса: «Литературная газета», «Ударим по "пилатовщине"», «Даешь пятилетку». В это время из-за занавеса высовываются руки мимов. Для них в нем вырезали небольшие дырки: мимы во все стороны вертят руками и что-то зачитывают из газет. Мастер печально произносит: «Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон».
Юрий Петрович рассказывает, что никто из этих критиков не читал романа, зато вся советская страна читала газеты; и народ им верил. «У меня у самого был такой случай в Москве: заявились люди в штатском ко мне в кабинет и стали требовать, чтобы я написал что-то порочащее Солженицына, когда на него пошла травля в прессе. Я им говорю: "Как же я могу написать, когда я не читал "Архипелаг ГУЛАГ". Книга ведь запрещенная!" Они отвечают: "Но вы же читали статью в газете "Правда", вы что, не верите?" "Ну, я много что читал в газете "Правда", к примеру, что Берия был ближайшим другом советского народа, а потом его расстреляли. Вот вы пришлите мне роман, я его прочту, и если он мне не понравится, то я его раскритикую, а если понравится, я его похвалю…" Так и ушли эти люди в штатском, ругая меня последними словами».
Все-таки молодец Любимов, думаю я, а он продолжает вспоминать: «У меня еще один случай был. Мы должны были ставить "Пиковую даму" в Париже в "Гранд-опера", прямо как у Булгакова в "Театральном романе". И вдруг выходит разгромная статья, примерно такого содержания: "Мы не дадим нашего дражайшего, любимейшего композитора, гордость нашего народа Петра Ильича Чайковского на растерзание всяким диссидентам типа Любимова. Руки прочь от нашего композитора!" А опера еще и не вышла. Вот так и тут в нашей пьесе: критики-литераторы громят своего же коллегу без того, чтобы сначала прочитать его книгу. Вы понимаете?» Артисты: «Конечно!»
Наставление Маргарите: «Лена, вы должны быть в отчаянии, когда говорите: "Я опоздала, опоздала!" Но без голливудского заламывания рук. Маргарита сулила своему избраннику славу, она назвала его Мастером, но потеряла его, а теперь корит себя за то, что ушла и оставила его одного. Знаете, какие слова говорил Михаил Афанасьевич при встрече с Еленой Сергеевной? Он сказал, что раньше против него был целый мир, а он был один. А теперь они вдвоем, и ему ничего не страшно. Вот какая любовь была!»
В пьесе Булгакова «Дон Кихот» по роману Сервантеса главный герой говорит, что «поэт и рыцарь воспевает и любит не ту, что создана из плоти и крови, а ту, которую создала его неукротимая фантазия». Он любит ее такой, какой она явилась ему в сновидениях. Он любит ее светлый идеал. Но Булгаков любит свою жену из плоти и крови, со всеми ее достоинствами и недостатками.
Возвращаемся к Мастеру, который сидит в полном отчаянии и смотрит куда-то вверх: «Беспокойная сегодня лунная ночь…» Юрий Петрович добавляет: «У нас сегодня полнолуние. Лейла у нас следит за небесными светилами".
Через минуту мимо Мастера и Бездомного проходит конферансье Жорж Бенгальский, который идет с вытянутыми перед собой руками, как лунатик, и причитает: «Отдайте мою голову, голову отдайте… квартиру возьмите, картины возьмите, голову отдайте…» Любимов обращает внимание на то, что даже с оторванной головой человек бормочет о своей квартире. Воланд понимает важнейшую проблему москвичей – квартирную. «А что, если Берлиоз попал под трамвай потому, что Воланду нужна его квартира. Впрочем, вам квартирный вопрос советских людей не понять», – заключает режиссер.
После Бенгальского мимо Мастера и Бездомного пробегает Степа Лиходеев со своей бедой: «Какой это город? Что-то случилось с моей головой…» Автор с грустью иронизирует: «Еще один потерявший голову…» Бездомный взывает к Мастеру, чтобы тот дал знать своей возлюбленной, что он жив. Мастер говорит с Бездомным как с наивным ребенком: «Разве можно писать письма, имея такой адрес?.. Душевнобольной… Сумасшедший…» После этих слов Мастер уходит через окно.
Сцена третья, «Пилат и Иешуа». Пилат: «Но ты скажи: казни не было? Молю тебя, скажи, не было?» Иешуа: «Ну конечно не было. Это тебе померещилось. Мы теперь всегда будем вместе, Пилат. Помянут меня, помянут и тебя».
Это самая короткая сцена в пьесе Любимова. «История Христа и Пилата, – говорит режиссер, – вот уже две тысячи лет тянется. Видите, как Булгаков свободно путешествует во времени». Пилат вымаливает ответ у Христа: «Молю тебя, скажи, что не было».
Я вспоминаю булгаковскую пьесу «Бег», где похожую фразу произносит белый генерал Хлудов, обращаясь к погубленному им солдату, которого он приказал повесить: «Не молчи, Крапилин, скажи что-нибудь!»
Сцена прошла гладко, актеры Матиас Хенриксон и Пер Маттссон были сосредоточенны и хорошо работали. Режиссер доволен.
Сцена четвертая, «Маргарита». Маргарита наблюдает за приближающимся похоронным маршем: «Да, да, та же самая ошибка! Опоздала, опоздала! Да, я вернулась, как несчастный Левий Матвей, слишком поздно! Я верую! Я верую, что-то произойдет! Не может не произойти! За что же мне, в самом деле, послана пожизненная мука? Я лгала, я обманывала и жила тайной жизнью, но все же нельзя наказывать так жестоко… Что-то случится непременно, потому что нельзя, не бывает, чтобы что-то тянулось вечно…» Мастер: «Бедная моя, бедная…» Маргарита: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город…» Мастер: «Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете…» Маргарита: «Почему не даешь знать о себе? Ты разлюбил меня? Я этому не верю! Значит, ты умер?.. Тогда прошу тебя, отпусти, дай мне свободу жить! Ты говоришь: "Свободна…" Нет, это не ответ. Ты уйди из моей памяти, тогда я стану свободна… (Смотрит на похоронную процессию.) Какие странные похороны…» Автор: «Бумс, бумс, бумс, грустно звучали тарелки…» Маргарита: «И какая тоска от этого "бумса"… Ах, право, дьяволу я бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!.. (Появляется Азазелло, она его не замечает.) Интересно знать, кого это хоронят?» Азазелло: «Берлиоза Михаила Александровича, председателя МАССОЛИТа… Да, удивительное у них настроение. Везут покойника, а думают только о том, куда девалась его голова». Маргарита: «Какая голова?» Азазелло: «Да изволите ли видеть, сегодня утром в грибоедовском зале у покойника голову стащили из гроба». Маргарита: «Как же это может быть?» Азазелло: «Черт его знает как! Я, впрочем, полагаю, что об этом Бегемота не худо бы спросить. До ужаса ловко сперли! Такой скандалище!.. И, главное, непонятно, кому и на что она нужна, эта голова!» Маргарита: «Позвольте, какого Берлиоза? Это, что в газетах сегодня?..» Азазелло: «Как же, как же…» Маргарита: «Так, стало быть, литераторы за гробом идут?» Азазелло: «Ну, натурально, они!» Маргарита: «А вы их знаете в лицо?» Азазелло: «Всех до единого». Маргарита: «Скажите, среди них нет критика Латунского?» Азазелло: «Как же его может не быть? Вот он с краю в четвертом ряду». Маргарита: «Это блондин-то?» Азазелло: «Он самый… А вы, как я вижу, ненавидите этого Латунского?» Маргарита: «Я еще кое-кого ненавижу, но об этом неинтересно говорить». Азазелло: «Да уж, конечно, чего тут интересного, Маргарита Николаевна». Маргарита: «Вы меня знаете?» Азазелло снимает котелок, раскланивается. Процессия проходит…
Маргарита: «Совершенно разбойничья рожа… Я вас не знаю…» Азазелло: «Да откуда же вам меня знать? А между тем я к вам послан по дельцу…» Маргарита: «С этого прямо и надо было начинать, а не молоть всякую чепуху про отрезанную голову! Вы меня хотите арестовать?» Азазелло: «Ничего подобного! Что такое: раз заговорил, так уж непременно арестовать! Просто есть к вам дело». Маргарита: «Ничего не понимаю, какое дело?» Азазелло: «Меня прислали пригласить вас сегодня вечером в гости». Маргарита: «Что вы бредите? Какие гости?» Азазелло: «К одному очень знатному иностранцу». Маргарита: «Новая порода появилась – уличный сводник!» Азазелло: «Дура!» Маргарита: «Мерзавец!» Азазелло: «"Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… Пропал Ершалаим…" Так пропадите же и вы пропадом… Умоляйте, чтобы отпустил бы он вас на свободу, ушел бы из памяти…» Маргарита: «Я ничего не понимаю! Можно многое узнать, подсмотреть, но узнать мои мысли!.. Скажите, кто вы такой? Из какого учреждения?» Азазелло: «Вот скука-то… Простите, я ведь сказал вам, что ни из какого я не из учреждения». Маргарита: «Кто вы такой?» Азазелло: «Ну хорошо, зовут меня Азазелло, но не все ли вам равно?» Маргарита: «Вы что-нибудь знаете о нем?» Азазелло: «Ну, скажем, знаю». Маргарита: «Он жив?.. Не мучьте». Азазелло: «Ну, жив, жив». Маргарита: «Боже!» Азазелло: «Пожалуйста, без волнений и вот этих вскрикиваний! Я приглашаю вас к иностранцу совершенно безопасному. И ни одна душа не будет знать об этом посещении. Вот уж за это я вам ручаюсь». Маргарита: «Понимаю… Я должна ему отдаться?» Азазелло: «Любая женщина в мире мечтала бы об этом, но я вас разочарую: этого не будет…» Маргарита: «Что за иностранец такой?! И какой мне интерес идти к нему?» Азазелло: «Ну, интерес-то большой… Вы воспользуетесь случаем…» Маргарита: «Что? Если я вас правильно понимаю, вы намекаете, что я там могу узнать… о нем? (Азазелло кивает.) Еду! Еду куда угодно!» Азазелло (протягивает ей коробочку): «Тогда потрудитесь получить. Да прячьте же! Она вам пригодится, Маргарита Николаевна, вы порядочно постарели от горя за последние полгода. Сегодня вечером, ровно в половине десятого, потрудитесь, раздевшись догола, натереть этой мазью лицо и все тело. Дальше делайте что хотите, но не отходите от телефона. В десять я вам позвоню и все, что нужно, скажу. Понятно?» Маргарита: «Понятно. Это вещь из чистого золота, и я прекрасно понимаю, что меня подкупают и тянут в какую-то темную историю, за которую я очень поплачусь…» Азазелло: «Это что такое? Вы опять?..» Маргарита: «Нет, погодите! Я знаю, на что иду! Но иду на все из-за него. И если вы меня погубите, вам будет стыдно! Да, стыдно! Я погибаю из-за любви». Азазелло: «Отдайте обратно! Отдайте обратно, и к черту все это! Пусть посылают Бегемота, он обаятельней». Маргарита: «О нет! Согласна на все! Согласна проделать эту комедию с натиранием мазью, согласна идти к черту на кулички! Не отдам!» Азазелло: «Ба!» (Показывает пальцем в сторону. Маргарита оборачивается. Азазелло исчезает.)