Юрий Петрович объясняет Хансу Строоту, что пройдоха Соков заявился в «нехорошую квартиру» к дьяволу требовать возмещения убытка, нанесенного ему фальшивыми червонцами. Соков – сквалыга и скупердяй. Как он еще жив остался после визита к дьяволу? Хотя жить ему осталось девять месяцев, как предрек ему Коровьев. От свиты Воланда ничего не скроешь: ни тайных доходов в двести сорок девять тысяч, ни дату смерти, ни номер палаты (четвертый).
Разговор заходит о свежести продуктов. Воланд отчитывает буфетчика за несъедобные товары «второй свежести». Все это до боли знакомо советским гражданам, но шведам этого не понять. Кот Бегемот, известный обжора, при упоминании брынзы зеленого цвета должен громко мяукнуть, поморщиться и передернуться. А на реплике о чае «Ведь это же помои!» рука Азазелло высунется из дырки занавеса с чашкой дымящегося чая.
Буфетчика Сокова приглашают присесть, но, как только тот попытается это сделать, Бегемот выпихнет из-под него куб и даст пенделя под зад. Соков плюхнется на пол, и горячий чай прольется на него. Сокову притворно сочувствуют все участники свиты: «Ай, не ушиблись ли вы? Может, вы, господин заведующий буфетом, снимете штаны и просушите?» Кот Бегемот и Азазелло рвут с него штаны, а Гелла свистит, как соловей-разбойник. Соков беспомощно отбивается, сидя на полу. Воланд, подобно Ленину, высокопарно произносит лозунги: «Голубчик мой, свежесть, свежесть и свежесть – вот что должно быть девизом каждого буфетчика».
Андрей Фокич жалобно сообщает, что пришел по другому делу и осетрина здесь ни при чем. Осетрину прислали второй свежести. А деньги, которыми расплачивались посетители буфета после сеанса черной магии, превратились в резаную бумагу. Воланд возмущается: «Вторая свежесть – вот что вздор! Свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя». Любимов говорит, что эти фразы стали крылатыми в Советском Союзе, где в магазины завозили продукты не первой свежести. На Таганке публика визжала от удовольствия, слушая правду о своей жизни со сцены театра. Коровьев после фразы о второй свежести лезет на маятник, а Бегемот бросается на занавес: ему мерещатся повсюду кошки.
Когда речь заходит о смерти Сокова, Коровьев указывает на цифру «девять» на огромном циферблате маятника. В это время Азазелло вытаскивает из гроба скелет и пугает им Сокова. Обольстительная танцевальная музыка на реплике Воланда «Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина…». После разоблачения о внушительных сбережениях скромного советского буфетчика и его неминуемой смерти Воланд предлагает Сокову устроить пир, принять яд и переселиться в другой мир под звуки музыки и в окружении красавиц. Заодно Воланд просит показать ему резаную бумагу, которая на глазах у всех превращается в червонцы. Автор качает головой и обращается к залу: «Что же это с памятью, граждане?» Свита прощается с остолбеневшим буфетчиком, засовывая его в гроб, и вежливым жестом предлагая публике в зале последовать туда же.
Любимов поясняет, что в персонаже Воланда много черт самого Булгакова. Он так же беспощадно ненавидит жадность, пошлость, мещанство, лицемерие и подлость, а ему хотелось видеть людей лучше, чем они есть на самом деле. Несмотря на то что Булгаков видел людей насквозь, веру в них он не терял…
Сцена шестая, «Полет». Маргарита, сидя на маятнике: «Ай да крем! Ай да крем! Наташа! Наташа!» Прибегает Наташа. Маргарита: «Что? Хороша?» Наташа: «Как же это? Как вы это делаете, Маргарита Николаевна?» Маргарита: «Это крем! Крем! Крем!» Наташа: «Атласная! Светится! Атласная!» Маргарита: «Наташа, берите все тряпки, берите и волоките к себе в сундук, спрячьте! Но драгоценности не берите, а то вас в краже обвинят». Наташа убегает. Появляется Николай Иванович. Маргарита: «Добрый вечер! Вы с заседания? А я сижу одна, скучаю, слушаю музыку… Это невежливо, Николай Иванович! Все-таки я дама, в конце концов! Ведь это хамство не отвечать, когда с вами дама разговаривает. Ах, какой вы скучный тип, Николай Иванович!» Николай Иванович уходит. Маргарита: «Сейчас позвонит Азазелло! Он позвонит! А иностранец безопасен, да, теперь я понимаю, он безопасен!» Верхом на Николае Ивановиче появляется Наташа. Маргарита: «Наташка! Ты намазалась кремом?» Наташа: «Душенька! Королева моя французская, ведь я и ему намазала лысину, и ему!» Николай Иванович: «Принцесса!» Наташа: «Душенька, Маргарита Николаевна, сознаюсь, взяла крем! Ведь и мы хотим жить и летать. Простите меня, повелительница, я не вернусь! Ах, хорошо, Маргарита Николаевна! Предложение мне делал. Предложение! Ты как меня называл?» Николай Иванович: «Богиня! Не могу я так быстро! Я бумаги могу важные растерять. Наталья Прокофьевна, я протестую!» Наташа: «Да ну тебя к черту с твоими бумагами!» Николай Иванович: «Что вы, Наталья Прокофьевна, нас услышит кто-нибудь!» Наташа: «Что говорил, негодяй! Что говорил, на что сманивал! Говорил, что жена не узнает! Что, скажешь, вру?» Николай Иванович: «Требую возвращения моего нормального облика! Я не собираюсь лететь на какое-то нелегальное собрание! Маргарита Николаевна, вы обязаны унять вашу домработницу». Наташа: «Ах, так я тебе теперь домработница? Домработница? А была богиня? Ты меня так называл?» Николай Иванович: «Венера…» Наташа: «Венера! Венера! Маргарита! Королева! Упросите меня ведьмой оставить! Вам все сделают, вам власть дана!» Маргарита: «Хорошо, я обещаю». Наташа: «Спасибо! Гей! Гей! Скорее! Надбавь!» Николай Иванович стремительно уносит ее. Маргарита: «Сейчас позвонит Азазелло…» Звонок. Маргарита берет трубку. Голос Азазелло: «Говорит Азазелло!» Маргарита: «Милый, милый Азазелло!» Голос в трубке: «Пора! Вылетайте! Когда будете пролетать над воротами, крикните: "Невидима!" Потом полетайте над городом, чтобы попривыкнуть, а затем – вон из города и прямо на реку. Я вас встречу». Маргарита бросает трубку. Маргарита: «Полет! Полет! Свободна! Невидима! Невидима и свободна! Невидима! Прощайте! Как же вы все мне надоели, как я счастлива, что расстаюсь с вами навсегда! Ну вас всех к чертовой матери!»
Автор: «Под Маргаритой плыли крыши троллейбусов, автобусов и легковых машин, а по тротуарам, как казалось Маргарите, плыли реки кепок. От этих рек отделялись ручейки и вливались в огненные пасти ночных магазинов. Она пересекла Арбат, поднялась повыше, к четвертым этажам, проплыла в узкий переулок с узкими домами». Маргарита: «Полет! Полет! Что такое? Драмлит? (Читает.) Латунский! Латунский! Да ведь это же он… это он погубил Мастера! Латунский – восемьдесят четыре! Латунский – восемьдесят четыре!» (Грохот разбитого стекла.) Автор: «Да, говорят, что до сих пор критик Латунский бледнеет, вспоминая этот страшный вечер… Страшное дело, скажу я вам, когда женщина от горя и бедствий становится ведьмой». Грохот, шум льющейся воды. Аннушка: «Дуська! Дуська! У вас, что ли, вода течет? Кобыла! Ну, погоди! (Стреляет из рогатки.) Раз! (Звон стекла.) Есть!» В полной темноте Маргарита и Коровьев. Коровьев: «Разрешите мне представиться вам. Коровьев. Мне поручил Азазелло… Вас удивляет, что нет света? Экономия, как вы, конечно, подумали? Ни-ни-ни! Просто мессир не любит электрического света, и мы дадим его в самый последний момент. И тогда, поверьте, недостатка в нем не будет. Но к делу, к делу, Маргарита Николаевна! Вы – женщина весьма умная и, конечно, догадались уже о том, кто ваш хозяин. (Маргарита кивает.) Ну, вот-с, вот-с… Мы – враги всяких недомолвок и таинственности. Ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния, или балом ста королей. Народу!!! Впрочем, вы сами убедитесь. Так вот: мессир холост, сами понимаете. Но нужна хозяйка. Согласитесь сами, без хозяйки… Установилась традиция: хозяйка бала должна непременно носить имя Маргарита, во-первых, а во-вторых, быть местной уроженкой. Сто двадцать одну Маргариту обнаружили мы в Москве, и, представьте себе, ни одна не подходит. И, наконец, счастливая судьба… Вы не откажетесь принять на себя эту обязанность?» Маргарита: «Не откажусь!» Коровьев: «Я так и думал. Прошу за мной… Позволю себе смелость посоветовать вам, Маргарита Николаевна, ничего не бояться. Мы увидим лиц, объем власти которых в свое время был чрезвычайно велик. Да и притом вы сами королевской крови…» Маргарита: «Почему королевской крови?» Коровьев: «Ах, королева, вопросы крови – самые сложные вопросы в мире! Намекну: одна из французских королев, жившая в шестнадцатом веке, надо полагать, очень изумилась бы, если бы кто-нибудь ей сказал, что ее прелестную прапрапраправнучку я буду вести под руку в Москве по бальным залам… Но прошу…» Звучит полонез. Загорается яркий свет. Появляется Воланд: «Приветствую вас, королева! Заранее благодарю вас. Итак, прошу вас! Не теряйтесь и ничего не бойтесь. Пора!»
Почти нагая Маргарита нервно раскачивается на маятнике в ожидании звонка Азазелло, расхваливая его крем: «Ай да крем! Ай да крем! Наташа! Наташа!» Из зала вбегает на сцену Наташа – домработница Маргариты Николаевны. Ее играет Катарина Густафссон. Наташа пытается дотронуться до своей хозяйки. «Атласная! Светится!» – кричит она.
Любимов обращает внимание на то, что Наташа называет свою хозяйку «королева моя французская», ради которой «всё сделают», ей «власть дана», хотя Коровьев еще не сообщил Маргарите, что она – «французская королева, жившая в шестнадцатом веке», намекая на Маргариту де Валуа, или королеву Марго, которая часто оказывалась в центре скандальных историй, любовных интриг и бурных сексуальных похождений.
Музыка меняется на фокстрот, и входит сосед Маргариты Николаевны с нижнего этажа Николай Иванович – Лакке Магнуссон. Тайком от жены он предлагает Наташе стать его любовницей, обещая за это большие деньги. Он застывает на месте при виде обнаженной соседки и от испуга прикрывает лицо портфелем. Маргарита притворяется, что хочет соблазнить его, но раздумывает: «Ах, какой вы скучный тип, Николай Иванович!» Николай Иванович убегает от греха подальше, но тут же снова выскакивает на сцену в виде борова – в розовых семейных трусах и розовых перчатках с портфелем, висящим на шее: он очень боится потерять важные документы. В зубах у него красное яблоко. Он выглядит как зажаренный к праздничному столу поросенок. Восседает на нем Наташа, она его погоняет. «Богиня! – стонет Николай Иванович от счастья. – Не могу я так быстро! Я бумаги могу важные растерять!» Лакке Магнуссон не понимает, как же он сможет произносить текст, когда режиссер заткнул ему рот яблоком? Любимов смеется: «Не я заткнул, а она – твоя богиня. Ничего страшного: вынешь яблоко, скажешь реплику и снова засунешь яблоко в рот. А чтобы ты быстрей ползал, дадим тебе наколенники, как у хоккеистов». Режиссер задирает большой палец вверх, радуясь своей находке: «В Швеции же любят хоккей!»
Звонит телефон, голос Азазелло велит Маргарите крикнуть «Невидима!», когда она будет пролетать над воротами. Маргарита бросает трубку и кричит, пролетая на маятнике из одного края сцены в другой: «Полет! Полет! Свобода! Невидима и свободна! Невидима! Прощайте! Как же вы все мне надоели, я так счастлива, что расстаюсь с вами навсегда! Ну вас всех к чертовой матери!»
«Проклинай всех сидящих в зале, – советует ей режиссер, – ругай нас на чем свет стоит! Ты уже настоящая ведьма, а не хухры-мухры!» Любимов размахивает под музыку руками, качается, извивается, как будто сам летит на маятнике вместе с Леной. Она летит по сцене три раза.
Автор – Бьерн Гранат с микрофоном в руке – спокойно рассказывает, как и где летит Маргарита, как она пролетает мимо Драмлита – дома, где живет ненавистный критик Латунский, погубивший ее возлюбленного. Автор с грустью замечает: «Страшное дело, когда женщина от горя становится ведьмой». Тут раздаются шум, гам, звон бьющейся посуды, стекол и звуки льющейся воды. Это Маргарита крушит квартиру номер восемьдесят четыре, где проживает Латунский. После грохота – затемнение и тишина.
На ланче Юрий Петрович сказал мне и Аните, что 20 ноября к нему приедут из Лондона представители Ковент-Гардена. Любимов снова повторяет, что они вели себя непрофессионально по отношению ко мне, поставив его в дурацкое положение. Я пропускаю это мимо ушей.
Любимов жалуется, что ему все время звонит Михаил Вассерман, которого он нашел в Израиле, но о нем Ковент-Гарден и слышать не хочет. По словам Любимова, израильский переводчик возомнил себя режиссером! «Представляете?» Анита советует мне держаться подальше от этого проекта. Ей кажется, что надвигается большой скандал. Юрий Петрович теребит меня за рукав: «Мы же так хорошо работали на "Енуфе". А на "Золоте" был кошмар!» Анита дергает меня за другой рукав и многозначительно качает головой: «Не соглашайся!» Неужели Любимов думал, что я вернусь в Ковент-Гарден? «Что это вам Пудель нашептывает?» – интересуется он. Отвечаю, что нам пора возвращаться на репетицию.
На прощание Юрий Петрович рассказывает сон, ночной кошмар, как он приехал на Таганку, а там все шныряют и прячутся от него. Оказывается, они выбрали Наталью Крылову, жену Эфроса, возглавлять Таганку вместо него. И театр распался. «Я проснулся, уселся на кровати и просидел так минут десять». Все эти сны, как покажет будущее, окажутся вещими. Таганка распадется. Но все это будет потом…
26 октября, среда
Сцена седьмая, «Великий бал у Сатаны». Коровьев: «Ничего, ничего, ничего! Надо, надо, надо… Один совет вам, королева. Среди гостей будут различные, ох, очень различные, но никому, королева Марго, никакого преимущества. Если кто и не понравится… И еще не пропустить никого. Хоть улыбочку, хоть словечко. Только не невнимание, от этого они захиреют…» Бегемот: «Я, я, я дам сигнал!» Коровьев: «Давай!» Бегемот: «Бал!» На сцене оркестр. Маргарита улыбается дирижеру, машет ему. Коровьев: «Нет, мало, мало, он не будет спать всю ночь. Крикните ему: "Приветствую вас, король вальсов!"» Маргарита: «Приветствую вас, король вальсов! Кто дирижер?» Бегемот: «Иоганн Штраус! И пусть меня повесят, если на каком-нибудь балу когда-либо играл такой оркестр. Я приглашал его. И, заметьте, ни один не заболел, ни один не отказался». Из гроба выходят мужчина и женщина. Они направляются к Маргарите. Коровьев: «Господин Жак с супругой. Рекомендую вам, королева, один из интереснейших мужчин. Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем, что отравил королевскую любовницу». Бегемот: «Мы в восхищении!..» Из гроба выходят гости, они парами и поодиночке подходят к Маргарите. Супруга господина Жака: «Королева!» Господин Жак: «Королева!» Бегемот: «Мы в восхищении!» Коровьев: «Граф Роберт по-прежнему интересен. Обратите внимание, королева, как смешно: обратный случай. Этот был любовником королевы и отравил свою жену». Бегемот: «Мы в восхищении, граф!»
Маргарита: «Кто эта… зеленая?» Коровьев: «Госпожа Тофана. Была чрезвычайно популярна среди молодых прелестных неаполитанок, и в особенности тех из них, которым надоели мужья. Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж…» Маргарита: «Да». Коровьев: «Да, так вот, госпожа Тофана входила в положение этих бедных женщин и продавала им какую-то воду в пузырьках. Жена вливала эту воду в суп супругу, тот его съедал, благодарил за ласку и чувствовал себя превосходно. Через несколько часов ему начинало очень сильно хотеться пить, затем он ложился в постель, и через день неаполитанка была свободна, как ветер». Маргарита: «И зачем эта зелень на шее?» Коровьев: «Я в восхищении! Прекрасная шея, но с ней неприятность случилась в тюрьме. Когда тюремщики узнали, что около пятисот неудачно выбранных мужей покинули Неаполь навсегда, они сгоряча удавили госпожу Тофану». Госпожа Тофана: «Как я счастлива, о добрейшая королева, что мне выпала такая честь…» Маргарита: «Я рада». Коровьев: «Фрида! Вот это скучная женщина. Обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок». Маргарита: «Какой платок?» Коровьев: «К ней камеристка приставлена и тридцать лет кладет ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснется, платок уж тут. Она уже сжигала его в печи, топила в реке, но ничего не помогает». Маргарита: «Какой платок?» Коровьев: «С синей каемочкой платок. Дело в том, что, когда она служила в кафе, хозяин как-то раз зазвал ее в кладовую, а через девять месяцев она родила мальчика, унесла его в лес и засунула ему в рот платок. А потом закопала мальчика в землю. На суде она говорила, что ей нечем кормить ребенка». Маргарита: «А где же хозяин этого кафе?» Бегемот: «Королева, разрешите мне спросить вас: при чем здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!» Маргарита (хватает его за ухо): «Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор…» Бегемот: «Королева… Я говорил юридически, с юридической точки зрения…» Фрида (приближаясь): «Я счастлива, королева-хозяйка, быть приглашенной на великий бал полнолуния!» Маргарита: «А я рада видеть вас, очень рада. Любите ли вы шампанское?» Фрида: «Я люблю. Фрида, Фрида, Фрида! Меня зовут Фрида, о, королева!» Маргарита: «Так вы напейтесь сегодня пьяной, Фрида, и ни о чем не думайте!» Коровьев: «Я в восхищении! Мы в восхищении! Королева в восхищении!» Азазелло: «Королева в восхищении!» Бегемот: «Я восхищен!» Коровьев: «Королева в восхищении! Госпожа Минкина… Ах, как хороша! Немного нервозна. Зачем же было жечь горничной лицо щипцами для завивки? Конечно, при этих условиях зарежут… Королева в восхищении! Королева, секунду внимания! Алхимик! Повешен… Вот и она! Мы в восхищении! Московская портниха… Мы все ее любим за неистощимую фантазию… Держала ателье и придумала страшно смешную штуку: провертела две круглые дырочки в стене…» Маргарита: «А дамы не знали?» Коровьев: «Все до одной знали, королева! Мы в восхищении!.. Этот двадцатилетний мальчуган с детства отличался странными свойствами, мечтатель и чудак. Его полюбила одна девушка, а он взял и продал ее в публичный дом… (Затемнение. В темноте.) Гай Кесарь Калигула!.. Мы в восхищении! Мессалина!.. Мы в восхищении! Малюта Скуратов! Мы в восхищении!.. Нерон! Мы в восхищении! И многие, многие другие! Пофантазируйте! Пофантазируйте! А мы в восхищении!..»
(Голова Берлиоза из-под занавеса.) Воланд: «Михаил Александрович! Все сбылось, неправда ли? Голова отрезана женщиной, заседание не состоялось, и я живу в вашей квартире. Это – факт. Но теперь нас интересует дальнейшее, а не этот совершившийся факт. Вы всегда были проповедником той теории, что, по обрезании головы, жизнь в человеке прекращается, он превращается в золу и уходит в небытие». Берлиоз: «Да! Мы атеисты!» Воланд: «Впрочем, все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере». Берлиоз: «Нет!» Воланд: «Да! Сбудется же это! Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие! Я пью за ваше здоровье, господа!» Коровьев: «Не бойтесь, королева…» Бегемот: «Не бойтесь, королева, кровь давно уже ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья». Воланд: «Ну что, вас очень измучили?» Маргарита: «О нет, мессир». Бегемот: «Ноблесс оближ». (Наливает в стакан какую-то жидкость, протягивает Маргарите.) Маргарита: «Это водка?» Бегемот: «Помилуйте, королева, разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт». Воланд: «Смело пейте. Ночь полнолуния – праздничная ночь, и я ужинаю в тесной компании приближенных и слуг. Но как чувствуете себя? Как прошел этот утомительный бал?» Коровьев: «Потрясающе! Все очарованы, влюблены, раздавлены! Столько такта, столько умения, обаяния, шарма!..» Бегемот: «Нет, Фагот, бал имеет свою прелесть и размах!» Воланд: «Никакой прелести в нем нет, и размаха тоже». Бегемот: «Слушаю, мессир. Если вы находите, что нет размаха, я немедленно начну держаться того же мнения». Воланд: «Ты смотри!» Бегемот: «Я пошутил». Маргарита: «А вот интересно: вас придут арестовывать?» Коровьев: «Непременно придут, очаровательная королева, непременно! Чует мое сердце, что придут. Не сейчас, конечно, но в свое время обязательно придут! Но полагаю, что ничего интересного не будет».
Воланд: «Итак, ваша просьба, королева?» Коровьев: «У нее больное сердце… На чем же мы остановились… Ах да, на сердце… В сердце мы попадаем по выбору – в любое предсердие сердца или в любой из его желудочков…» Маргарита: «Да ведь они же закрыты!» Коровьев: «Дорогая, в том-то и штука, что закрыты! В этом-то вся соль! А в открытый предмет может попасть каждый!» Маргарита: «Не желала бы я встретиться с вами, когда у вас в руках револьвер». Коровьев: «Драгоценная королева, я никому не рекомендую встретиться с нами, даже если у нас не будет никакого револьвера». Маргарита: «Пожалуй, мне пора… Уже поздно…» Воланд: «Куда же вы спешите?» Маргарита: «Да, пора… Благодарю вас, мессир! Всего хорошего, мессир!.. Только бы выбраться отсюда, а там уж я доберусь до реки и утоплюсь!..» Воланд: «Сядьте-ка! Может быть, что-нибудь хотите сказать на прощание?» Маргарита: «Нет, ничего, мессир… Я ничуть не устала и очень веселилась на балу…» Воланд: «Кровь – великое дело! Верно! Вы совершенно правы! Так и надо! Мы вас испытывали. Никогда ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут». Бегемот: «Да, да: догонят и еще дадут!» Воланд: «Итак, Марго, чего вы хотите за то, что сегодня были хозяйкой? Говорите! И теперь уже говорите без стеснения, ибо предложил я». Голос Фриды: «Фрида!.. Фрида!.. Фрида!.. Меня зовут Фрида!» Воланд: «Ну что же, смелее!» Маргарита: «Так я, стало быть… могу попросить об одной вещи?» Воланд: «Потребовать, потребовать, моя донна, потребовать одной вещи!» Автор: «Ах, как ловко и отчетливо Воланд подчеркнул, повторяя слова самой Маргариты – "одной вещи"…» Голос Фриды: «Фрида! Фрида! Фрида!» Маргарита: «Я хочу, чтобы Фриде перестали подавать платок, которым она удушила своего ребенка». Воланд: «Ввиду того, что возможность получения вами взятки от этой дуры Фриды совершенно исключена, я уж и не знаю, что и делать». Маргарита: «Вы о чем говорите, мессир?» Воланд: «Я о милосердии говорю. Иногда совсем неожиданно и коварно оно пролезает в самые узенькие щелки!» Бегемот: «И я об этом же говорю!» Воланд: «Пошел вон!» Бегемот: «Я еще кофе не пил, как же это я уйду?» Воланд: «Молчи! Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?» Маргарита: «Нет! Я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я легкомысленный человек. Я попросила вас за Фриду только потому, что имела неосторожность подать ей твердую надежду. Она ждет, мессир, она верит в мою мощь. И если она останется обманутой, я попаду в ужасное положение. Ничего не поделаешь, уж так вышло». Воланд: «А, это понятно». Маргарита: «Так вы сделаете это?» Воланд: «Ни в коем случае. Дело в том, моя дорогая королева, что произошла маленькая путаница. Каждое ведомство должно заниматься своими делами. Не спорю, наши возможности довольно велики, они гораздо больше, чем полагают некоторые не очень зоркие люди…» Бегемот: «Да уж, гораздо больше!» Воланд: «Молчи, черт тебя возьми! (Маргарите.) Просто какой смысл в том, чтобы сделать то, что полагается делать другому, как я выразился, ведомству. Итак, я этого делать не буду, вы это сделаете сами». Маргарита: «А разве по-моему исполнится?» Воланд: «Да делайте же, вот мученье!» Коровьев: «Ну!» Маргарита: «Фрида! Тебя прощают! Не будут больше подавать платок». Голос Фриды: «Благодарю вас!» Маргарита: «Прощайте».
Воланд: «Ну что же, Бегемот, не будем наживаться на поступке непрактичного человека. Итак, это не в счет. Я ведь ничего не делал. Что вы хотите для себя?» Коровьев: «Алмазная донна, на этот раз советую вам быть поблагоразумнее… А то ведь фортуна может и…» Маргарита: «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера… (Появляется Мастер. Маргарита бросается к нему.) Ты… Ты… Ты…» Мастер: «Не плачь, Марго… Не терзай меня, я тяжело болен. Мне страшно, Марго! У меня опять начались галлюцинации…» Маргарита: «Нет, нет, нет… Не бойся ничего… Я с тобой, я с тобой!» Воланд: «Дай-ка, рыцарь, выпить этому человеку». Мастеру подают стакан. Маргарита: «Выпей, выпей! Ты боишься? Нет, нет, верь мне. Тебе помогут». Воланд: «Да, его хорошо отделали…» Мастер выпивает, роняет стакан, он разбивается. Мастер: «Но это ты, Марго?» Маргарита: «Не сомневайся, это я». Воланд: «Еще! (Коровьев подает Мастеру второй стакан, тот осушает его.) Ну, вот это другое дело. Теперь поговорим. Кто вы такой?» Мастер: «Я теперь никто». Воланд: «Откуда вы сейчас?» Мастер: «Из дома скорби. Я душевнобольной». Маргарита: «Ужасные слова! Он мастер, мессир, я вас предупреждаю об этом. Вылечите его, он стоит этого!» Воланд: «Вы знаете, с кем вы сейчас говорите? У кого находитесь?» Мастер: «Знаю. Моим соседом в сумасшедшем доме был этот поэт, Иван Бездомный. Он рассказал мне о вас». Воланд: «Как же, как же. Я имел удовольствие встретиться с молодым человеком на Патриарших прудах. Он едва самого меня не свел с ума, доказывая мне, что меня нет». Коровьев: «С вас взыщется… а он мне… а я ему…» Бездомный: «Я теперь ни на что не способен. Я буду читать, заниматься историей… Я буду молчать с большой буквы…» Воланд: «Но вы-то верите, что это действительно я?» Мастер: «Приходится верить. Но, конечно, гораздо спокойнее было бы считать вас плодом галлюцинации. Извините меня». Воланд: «Раз спокойнее, то и считайте». Маргарита: «Нет, нет! Опомнись! Перед тобою действительно он!» Воланд: «А скажите, почему Маргарита называет вас мастером?» Мастер: «Это простительная слабость. Она слишком высокого мнения о романе, который я написал». Воланд: «О чем роман?» Мастер: «О Понтии Пилате». Воланд и его свита хохочут. Воланд: «О чем, о чем? О ком? И это теперь? Это потрясающе! Не могли вы найти другой темы? Дайте-ка посмотреть…» Мастер: «Я, к сожалению, не могу этого сделать, потому что я сжег его в печке». Воланд: «Простите, не поверю. Этого быть не может. Рукописи не горят!» Воланду подают рукопись. Он перелистывает ее.
Сцена «Великий бал у Сатаны» – самая длинная в пьесе Любимова. Сатана у Любимова написан с заглавной буквы. В этой сцене режиссер убирает реплики, тормозящие, по его мнению, ход действия.
Перед входом в театр Юрий Петрович, как обычно, на скамейке делает небольшую разминку. Любимов – непревзойденный Актер Актерыч! Прохожие украдкой поглядывают на него, когда он проделывает прыжки через скамейку.
В фойе служебного входа мы сталкиваемся с телевизионщиками, которые присутствовали у нас на репетиции несколько дней назад. «А вот и легендарная Лейла!» – приветствуют они меня, пожимая руку. Юрий Петрович молчит, должно быть, ему не очень приятно слышать восторженные слова не в свой адрес. Я хочу спрятаться куда-нибудь подальше от комплиментов. Но тут в фойе входит Ингмар Бергман и нежно похлопывает меня по щеке. У шведов нелепая привычка в знак одобрения похлопывать собеседника по щеке. Бергман присоединяется к похвалам телевизионщиков и говорит, что восхищался моей работой на съемках «Жертвоприношения», когда просматривал документальные записи, сделанные его другом Арне Карлссоном, который также увековечил работу над съемками «Фанни и Александр». Бергман недоумевал, как это я одна, тем более иностранка, справилась с таким количеством матерых шведских киношников. Замечу, что у Любимова на спектакле «Преступление и наказание» работали два переводчика, на которых он жаловался, что они создавали много шума!
Юрий Петрович потихоньку тянет меня подальше от Бергмана: виданное ли это дело, чтобы шведский кинематографический бог кого-то хвалил! «Запомните этот день! – советует Любимов. – Вы хоть понимаете, кто вам сейчас говорил такие слова!» Я уже слышала от сына Бергмана Даниэля, который работал на «Жертвоприношении» в операторской группе непревзойденного Свена Нюквиста, что его отец, просматривая отснятый материал Арне Карлссона о съемках фильма, тепло отзывался о моей работе.
Вспоминается высказывание Андрея Тарковского: «Мне интересен взгляд на мир только двух людей: первого зовут Брессон, второго – Бергман».
Начинаем репетицию с Коровьева – Матса Бергмана, с его реплики «Вы – женщина весьма умная и, конечно, догадались уже о том, кто ваш хозяин. Ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния, или балом ста королей. Народу!!!».
Любимов пересказывает через меня Матсу встречу с его легендарным отцом и его почтительное отношение ко мне. Затем он кричит Коровьему: «Да завопи ты во все горло: "Народу!" Сделай на этом акцент! Ты что, не видишь три восклицательных знака?» Но на шведском невозможно передать это одним словом. Матс Бергман тоже кричит Любимову, что в переводе целых шесть слов. «Och det blir mycket fint folk!!!» Тот хватается за голову: что за ужасный язык!!!