После реплики Автора у каждого должна появиться своя определенная реакция. Но вскоре все единогласно, как было принято в Советском Союзе, соглашаются: «Да, а ведь он прав, мы-то живы!» Опьяневшие литераторы продолжают отплясывать, но тут вбегает Бездомный – Юхан Рабеус (Раббе, как его зовут в театре) – с иконой. Юрий ему объясняет: «Понимаешь, какой парадокс: ты впервые наяву встретил дьявола – и впервые поверил в Бога. Вот как в жизни бывает».
Актеры говорят, что так бывает только в романе; потом они начинают спорить из-за слова «дура». Юрий Петрович разводит руками: что, у них и дур нет, что ли? В пьесе «дура» переведена как «идиотка», но это не совсем точно. Сошлись на шведском выражении «чертова гусыня» (jävla gås). Юрию Петровичу нравится – по теме, хотя он не может поверить, что шведы живут без дур.
Несмотря на жуткую мигрень, сцена с танцами и всевозможными дурачествами актеров подействовала на меня как обезболивающая таблетка. Столик-каталка, на котором артисты только что отплясывали фокстрот, мгновенно превращается в больничную койку. Бездомного вяжут скатертью, которую сдергивают со стола. Бездомный лупит своего коллегу, поэта Рюхина, иконкой.
На ланче мне стало совсем плохо, Кристоф Козловски зажег свечу, и от запаха дыма меня чуть не стошнило прямо в столовой. Любимову наплевать, что я вот-вот упаду в обморок. В конце концов меня отправили к медсестре Эльзе, она дала какое-то крепкое лекарство, и мне стало немного лучше.
Сцена седьмая, «Пират и швейцар». На авансцене Арчибальд Арчибальдович – Ян Бломберг – обращается к испуганному швейцару: «Ты видел, что он в кальсонах?» Швейцар, приседая в смятении: «Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, как же я могу их не допустить, если они – член МАССОЛИТа?» Арчибальд Арчибальдович продолжает упорно спрашивать: «Ты видел, что он в белье?» Швейцар отчаянно: «Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович. Я сам понимаю, на веранде дамы сидят…» Арчибальд Арчибальдович фыркает: «Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно. Это милиции не все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в том случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место – отделение милиции! А ты, если ты швейцар, должен знать, что, увидев такого человека, должен, не медля ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь? Что делается? Смотри, Ваня, это в последний раз. (Командует.) Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. Свисти». Швейцар раздувает щеки и свистит в игрушечный свисток. Орущая толпа проносит связанного скатертью Бездомного, который заливается слезами и выкрикивает: «Сволочь, сволочь…» Толпа тащит Бездомного и закидывает его, как мешок с картошкой, в кузов грузовика. Автор качает головой: «Заточили, заточили поэта…» Бездомный, мотаясь в кузове, вторит Автору: «Заточили… сволочи…»
Актеры репетируют, носятся по залу, а Юрий Петрович их распихивает по сторонам: подыгрывает, как он это называет. На этом кончается седьмая сцена.
Сцена восьмая, «Нехорошая квартира». С ней тоже было весело, несмотря на все мои мучения с мигренью. Начиналась сцена с реплики Автора: «Если бы директору Варьете Степану Богдановичу Лиходееву, проживающему в доме 302-бис по Садовой улице, в то утро сказали: "Лиходеев, если вы не встанете, вас расстреляют", Лиходеев ответил бы: "Стреляйте!"». После чего Лиходеев – актер Ханс Строот – приподнимает голову с громкими стенаниями: «О-о-о…» Воланд вступает в беседу, говорит с акцентом: «Добрый день, симпатичный Степан Богданович!» Лиходеев с усилием отвечает: «Что?.. Кто?.. Вам… угодно?» Воланд вынимает часы: «Одиннадцать. И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения. Вы назначили мне быть ровно в десять. Вот и я!» Лиходеев встает, покачиваясь, и натягивает брюки: «Извините. Скажите, пожалуйста, вашу фамилию». Воланд, улыбаясь, отвечает: «Как?! Вы и фамилию мою забыли?» Лиходеев хрипит: «Простите…» Воланд: «Дорогой Степан Богданович, следуйте старому мудрому правилу – лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской». Лиходеев, еле ворочая языком, признается: «Откровенно сказать, вчера я…» Воланд: «Ни слова больше!»
Гелла вкатывает в зал столик-каталку. Воланд наливает стакан, подает пьяному директору Варьете. Лиходеев пискливо спрашивает: «А вы?» Воланд: «С удовольствием!» Они выпивают. Лиходеев закусывает: «А вы что же… закусить? Не пошла…» Воланд: «Благодарствуйте, я не закусываю никогда. (Он снова наливает в стакан водки.) Ну, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию? (Лиходеев стыдливо разводит руками.) Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн. Помилуйте, да разве это можно делать?!» Лиходеев заискивающе: «Я хочу вас попросить, чтобы это осталось между нами…» Воланд: «О, конечно, конечно! (Замечая вопросительный взгляд Лиходеева, он официально представляется.) Профессор черной магии Воланд! Вчера днем прибыл из-за границы в Москву, немедленно явился к вам и предложил свои гастроли во вверенном вам Варьете. Для уточнения деталей условились встретиться сегодня в десять часов. И я пришел». Лиходеев тихо: «Разрешите взглянуть на контракт…» Воланд: «Пожалуйста». Подает бумагу, которая появляется через специально сделанную дырку в занавесе. Лиходеев внимательно рассматривает ее: «Я должен позвонить заместителю…» Воланд: «Пожалуйста». Трубка также появляется из дырки в занавесе. Лиходеев говорит в трубку: «Здравствуйте, Григорий Данилович. Это Лиходеев. Вот какое дело… гм… гм… у меня сидит этот артист на букву "Ве"… э… Во… Во… артист Воланд… Так вот… я хотел бы спросить, как насчет сегодняшнего вечера?» Прожектор освещает Римского – артиста Торда Петерсона – с трубкой в руке. Римский: «Ах, черный маг? Афиши сейчас будут». Лиходеев: «Ага… Ну, пока…» Римский: «А вы скоро придете?» Лиходеев: «Через полчаса».
Лиходеев направляется в сторону Воланда, но перед ним появляется, как призрак, Коровьев. Лиходеев трет глаза, а когда снова открывает их, перед ним проходит Бегемот. Гелла набрасывается на Лиходеева: «Дай-ка я тебя поцелую». Лиходеев трясет головой: «Что это такое? Какой тут кот у нас шляется?! И кто-то еще?!» Воланд успокаивает его: «Не беспокойтесь, Степан Богданович. Кот мой. Не нервничайте». Лиходеев вздрагивает, трусцой бежит в сторону. Видит за столом Коровьева, Бегемота и Воланда. Кот сидит с рюмкой водки и вилкой в лапе. Лиходеев бормочет: «Вот как, оказывается, сходят с ума…» Воланд: «Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан Богданович? А удивляться нечему. Это моя свита. (Кот выпивает водку. У Лиходеева подгибаются ноги.) И свита эта требует места. Так что кто-то из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется – именно вы!» Коровьев вторит козлиным голосом: «Они, они! Они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое положение, ни черта не делают, начальству втирают очки!» Бегемот, жуя и чавкая: «Машину зря гоняет казенную!» Появляется Азазелло и гнусаво говорит: «Я вообще не понимаю, как он попал в директора, он такой же директор, как я – архиерей». Бегемот с вилкой в лапе: «Ты не похож на архиерея, Азазелло». Азазелло предлагает Воланду: «Разрешите, мессир, выкинуть его из Москвы». Бегемот: «Брысь!!!» Азазелло, Коровьев и Бегемот хватают Лиходеева и выбрасывают со сцены. Лиходеев, сидя в зале, кричит: «Умоляю, скажите, какой это город…» Коровьев холодно бросает: «Ялта!»
Любимов разводит мизансцену. Степа Лиходеев – Ханс Строот – спит на крышке гроба с патефоном в обнимку. Воланд стучится в маятник, открывает дверь-маятник и входит в «нехорошую квартиру». Не могли долго договориться, где Воланд скажет фразу «Не пошла!» – и выдохнет огонь изо рта. Раз десять переделываем мизансцену, схематично выстраиваем действие: кто и в какой момент берет стакан, кто пьет, кто наливает… В результате разобрались.
Через дырку в занавесе просовывается рука чародейки Геллы с контрактом о выступлении Воланда в театре Варьете, где директором служил Степа Лиходеев. Гелла просунет руку в дырку на реплике Лиходеева: «Разрешите взглянуть на контракт». Лиходеев примется лобызать обнаженную руку Геллы и получит по роже. «Ты не церемонься! – поучает актрису Любимов. – Врежь ему как следует». Потом Лиходеев собирается звонить в театр: «Я должен позвонить заместителю…» Гелла снова через дырку в занавесе тычет ему в ухо телефонную трубку. Он все на свете забывает, зацеловывая ее длани, и снова получает по мордасам, что приводит его в экстаз. Затем в «нехорошей квартире» появляются Бегемот – Клас Монссон, Азазелло – Мария Эриксон и Коровьев – Матс Бергман. От вида кота Бегемота Лиходееву становится дурно. Гелла заваливается на Лиходеева, начинает целовать, обнимать и душить. «Мы прилепим ей на спину сиськи, чтобы он окончательно охренел, когда в порыве страсти он начнет ее лапать», – придумывает Любимов и хохочет от своей находки.
Юрий решил продемонстрировать сцену со мной, как Лиходеев кидается на Геллу, как столбенеет, когда обнаруживает, что у нее на спине грудь. Я шарахаюсь от фантазера-режиссера, а ему хоть бы хны.
«Вот как, оказывается, сходят с ума!» – трясясь от страха при виде свиты Воланда, шепчет Лиходеев. Коровьев подсаживается к нему, хлопает Геллу по заднице, скидывает ботинки, раздевается до трусов, берет у Лиходеева полотенце и отправляется в ванную комнату. Перед этим Бегемот и Коровьев обиженно тычут в Воланда пальцами, когда Лиходеев забывает имя иностранного «артиста». Как можно забыть такого гастролера?! Бегемот орет: «Брысь!» Они хватают Лиходеева и выбрасывают его из Москвы, затолкнув на маятник. Свет гаснет. Лиходеев летает на маятнике в темноте и истошно вопит: «Умоляю, скажите, какой это город…» Коровьев с фонариком на лбу, как у шахтеров, равнодушно отвечает: «Ялта». Мы пробуем разные варианты «высылки» Лиходеева из «нехорошей квартиры» в Ялту.
Сцена девятая, «Коровьевские штучки». Коровьев сидит на сцене, входит управдом Никанор Иванович Босой – Лакке Магнуссон – в кителе в сталинском стиле. Никанор Иванович испуганно шарахается: «Вы кто такой будете, гражданин?» Коровьев вскакивает, бросается к нему и насильственно жмет руку: «Ба! Никанор Иванович!» Никанор Иванович подозрительно отвечает на его рукопожатие: «Я извиняюсь, вы – лицо официальное?» Коровьев задушевно отвечает: «Эх, Никанор Иванович! Что такое официальное лицо или неофициальное? Все это, Никанор Иванович, зыбко и условно. Сегодня я – неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное. А бывает наоборот, и еще как бывает!» Никанор Иванович негодует: «Да кто вы такой? Как попали в запечатанную квартиру гражданина Берлиоза?» Коровьев: «Я, изволите ли видеть, состою переводчиком при особе иностранца, имеющего резиденцию в этой квартире». Никанор Иванович открывает от изумления рот: «Ничего не понимаю. Какой иностранец, где иностранец? Нет и не может быть иностранца!» Коровьев объясняет: «Иностранный артист, господин Воланд, любезно приглашен директором Варьете Степаном Богдановичем Лиходеевым провести время его гастролей, примерно недельку, у него в квартире, о чем он еще вчера сообщил Никанору Ивановичу, председателю жилищного товарищества дома № 302-бис по Садовой улице, с просьбой прописать иностранца временно, покуда сам Лиходеев съездит в Ялту». Никанор Иванович отступает: «Ничего он мне не писал». Коровьев сладко потягивается: «А вы поройтесь в портфельчике, Никанор Иванович». Никанор Иванович, пожимая плечами, открывает портфель и обнаруживает письмо Лиходеева. Никанор Иванович тупо глядит на конверт: «Как же это я про него забыл?» Автор обращается в зал к зрителям: "Да что же это с памятью, граждане?" Коровьев вздыхает: «То ли бывает, то ли бывает, Никанор Иванович. Рассеянность, переутомление и повышение кровяного давления…» Никанор Иванович: «Когда же Лиходеев едет в Ялту?» Коровьев машет руками: «Да он уже уехал. Он уж черт знает где! Черт знает… где…» Никанор Иванович строго: «Мне необходимо поговорить с иностранцем». Коровьев пожимает плечами: «Никак невозможно. Занят. Дрессирует кота. Кота, ежели угодно, могу показать. Бегемот!» Никанор Иванович оскорбленно выступает вперед: «Кота нам не надо, котов мы…» Коровьев перебивает его: «Никанор Иванович, дельце есть. Не сдаст ли жилтоварищество на недельку всю квартиру, то есть и комнаты покойного Берлиоза? Ну сами согласитесь, Никанор Иванович, покойнику квартира ни к чему! Покойники в квартирах не нуждаются». Никанор Иванович недоуменно: «Иностранцам полагается жить в "Метрополе", а не на частных квартирах…» Коровьев: «Говорю вам, капризен, как черт! Не желает жить в гостиницах. Вот они где у меня сидят, эти иностранцы! Тьфу, гадость. Верите ли, всю душу вымотали. За деньгами он не постоит. (Оглядывается и шепчет на ухо председателю.) Миллионер! Тьфу, противно просто». Никанор Иванович несколько смущенно и растерянно: «Жилтоварищество согласно сдать на неделю квартиру № 50 артисту Воланду с оплатой по…» Коровьев воровски подмигивает Босому: «Ну, смелее! Никанор Иванович. Пятьсот рублей в день… За неделю, стало быть, выходит три с половиной тысячи? Да разве это сумма? Просите пять, он даст». Коровьев бросается к столу, что-то пишет, убегает, возвращается, протягивает листок на подпись председателю, тот подписывает, растерянно улыбаясь: «Расписочку прошу. На пять… (Никанор Иванович пишет.) Прописью, прописью… тысяч рублей. Эйн, цвей, дрей. (Вручает председателю деньги. Председатель укладывает их в портфель. Коровьев подходит прощаться, протягивает правую руку, а левой вынимает из трусов еще одну пачку денег и вручает председателю.) Это за труды…» Никанор Иванович смущенно: «Где вы только деньги держите?» Коровьев: «Какие деньги, там и держим. Это вам». Никанор Иванович, метнув взгляд на пачку, отпихивает ее от себя: «Этого не полагается…» Коровьев улыбается: «У нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, а это неудобно. Вы трудились…» Никанор Иванович тихо: «Строго преследуется…» Коровьев оглядывается: «А где свидетели? Где они? Что вы?» Пачка скользит в портфель, и Никанор Иванович, пошатываясь, уходит.
Никанор Иванович Босой, председатель жилтоварищества дома № 302-бис по Садовой улице в Москве, где проживал покойный Берлиоз, появляется на сцене в сталинском стиле, а Коровьев встречает его в черных семейных трусах до колен. Босому – Лакке Магнуссону – режиссер велит не кричать, как на базаре, а вести себя настороженно и сдержанно, как полагалось при Сталине. Воланд – Пер Мюрберг – спрашивает, можно ли ему уйти. «Ты можешь уйти, но голос оставь, – шутит режиссер и добавляет: – Ладно, пусть и тело остается. Придумаем, что с ним сделать». Воланд остается на сцене и произносит свою реплику: «Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он – выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?» Коровьев отвечает звучным голосом: «Мессир, вам стоит приказать». Выполняя просьбу владыки тьмы, он звонит «куда следует» с доносом на Босого. «Алло! – плаксивым голосом говорит Коровьев в телефонную трубку. – Считаю долгом сообщить, что наш председатель жилтоварищества дома № 302-бис на Садовой, Никанор Иванович Босой, спекулирует валютой. В данный момент в его квартире – в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге – четыреста долларов». «Кто говорит?» – спрашивает Автор. Коровьев: «Говорит жилец означенного дома из квартиры № 11 Тимофей Квасцов. Но заклинаю держать в тайне мое имя. Опасаюсь мести вышезаложенного… вышеизложенного председателя». Коровьев вешает трубку. Автор: «И повесил трубку, подлец!» Световой занавес.
Больше никто не увидит Босого в «нехорошей квартире». После его раскаяния в кабинете у следователя и принятия им наказания от Бога за грехи свои он окажется в той же психиатрической клинике Стравинского, что и Бездомный с Мастером. Поместят его справа от комнаты Мастера.
Юрий Петрович обращает внимание актеров на проблему доносов в романе: они присутствуют как в библейской части, так и в современной – советской.
Затем Любимов начинает травить анекдоты про Брежнева, как тот, очутившись в аду, выбирает отделение, где получше. Видит Хрущева с Брижит Бардо, сидящей у него на коленях. «Вот и я сюда хочу», – говорит генсек проводникам ада. Ему отвечают, что туда нельзя, так как это наказание Брижит Бардо, а не Хрущеву. Анекдотами Любимов главным образом веселит себя – у него это форма расслабления.
Сцена с семейными трусами. Любимов говорит, что Коровьев – хитрый, как хамелеон. Он сразу раскусил Босого, поняв, что тот любит денежки. Он смотрит сначала на себя, потом на Босого, оценивая ситуацию. Юрий Петрович замечает, что дом 302-бис звучит как бес. Коровьев сначала прикидывается социалистом, говорит, что ненавидит угнетателей, миллионеров-капиталистов, подыгрывает Босому. «Вот они где у меня сидят, эти иностранцы! Тьфу, гадость… Всю душу мне вымотали… Миллионер! Тьфу, противно просто!»
Босой сердится: он хочет поговорить с иностранцем, а ему подсовывают животное, он даже обижен. «Кота нам не надо, котов мы…» Он делает жест, будто душит кота за горло. Кот за занавесом ойкает и укоряет Босого, ведь кот есть тот же человек, только ужимки у него кошачьи.
В романе кот Бегемот – жирный, а у нас его играет самый длинный в театре актер – Клас Монссон. Коту нужны варежки на лапки, говорит режиссер, как у детей, на резинках. Он их снимает, когда пьет водку, а потом снова надевает. Коровьев прячет деньги в трусах. Надо ему пришить карман изнутри, чтобы деньги не вывалились оттуда. Чудесная выдумка для реплики Босого: «Где вы только деньги держите?» «Какие деньги, там и держим», – отвечает Коровьев и сует ему пачку денег, которую достает прямо из трусов. На реплике «А где свидетели? Где они?» в зале погаснет свет, и артисты будут обыскивать квартиру с помощью фонариков. Юрий Петрович спрашивает, если ли среди актеров пьяницы. Артисты притворно переминаются с ноги на ногу. «Ну, что вы говорите вместо "Не пошла?"» Все молчат, хотя пьяниц среди актеров полно. Артисты с серьезными минами отвечают: «Мы? Как вы могли подумать? Мы не пьем, не курим, с женщинами спим только после бракосочетания». Юрий Петрович смотрит на меня растерянно: «Правда, что ли, или врут?» Я смеюсь: «И вы поверили?»
Любимов обещает принести хорошие таблетки от головной боли на следующий день, а еще советовал прикладывать то горячее, то холодное полотенце к голове. Заботливый стал к концу рабочего дня. Мы идем смотреть маски и грим в артистическую гримерную. Юрий спрашивает, могут ли его там постричь. «У них ведь будет дешевле?» – уточняет он. Я киваю и обещаю, что его постригут бесплатно.
После репетиции я еще немного поработала с Дэниелом Беллом с музыкой. С Любимовым он по-прежнему не общался. Прочесали почти всю пьесу.
21 октября, пятница
Сцена десятая, «Вести из Ялты». Кабинет Варьете. Капельдинер вносит пачку афиш. Варенуха – актер Пьер Вилкнер – разворачивает одну из афиш и принимается пристально ее рассматривать. Затем читает афишу: «Сегодня и ежедневно в театре Варьете сверх программы – профессор Воланд, сеансы черной магии с полным ее разоблачением». Варенуха говорит капельдинеру: «Немедленно в расклейку все экземпляры! Хорошо… Броско!» Капельдинер поспешно удаляется. Римский – актер Торд Петерсон – злобно комментирует: «А мне до крайности не нравится эта затея. Как ему разрешили это поставить?» Варенуха: «Нет, Григорий Данилович, не скажи! Тонкий шаг. Тут вся соль в разоблачении». Римский: «Не знаю, не знаю, никакой, по-моему, соли нет… Хоть бы показал этого мага! Откуда он его выкопал, черт знает! (Вынимает часы и неслышно ругается.)» Варенуха, поднимая телефонную трубку: «Уж не попал ли он, как Миша Берлиоз, под трамвай?» Римский (сквозь зубы): «А хорошо бы было…» Вбегает Коровьев – Матс Бергман: «Где тут Варьете? Телеграмма вам. Распишитесь». Варенуха расписывается. Коровьев улетучивается. Варенуха читает телеграмму: «Ялты Москву Варьете. Сегодня половину двенадцатого угрозыск явился шатен ночной сорочке без сапог психический назвался Лиходеевым директором Варьете. Молнируйте ялтинский угрозыск где директор Лиходеев». Варенуха передает телеграмму Римскому. Римский мрачнеет: «Еще сюрприз!» Коровьев влетает с новой телеграммой. Варенуха зачитывает: «Умоляю верить брошен Ялту гипнозом Воланда молнируйте угрозыску подтверждение личности Лиходеев». Варенуха и Римский истуканами смотрят друг на друга. Коровьев вновь появляется и выговаривает им: «Граждане! Расписывайтесь, а потом уж будете молчать сколько угодно. Я сверхмолнии разношу…» Варенуха расписывается и недоуменно смотрит на Римского: «Ты же с ним в начале двенадцатого разговаривал по телефону?» Римский срывается и пронзительно кричит: «Да смешно говорить! Не может он быть в Ялте! Где он остановился, этот Воланд, черт его возьми?» Варенуха: «В интуристском бюро говорят, в квартире Лиходеева. А квартира не отвечает… Это уже становится интересным». Снова влетает Коровьев, Варенуха расписывается и передает телеграмму Римскому. Римский читает: «Доказательство мой почерк молнируйте подтверждение Лиходеев». Фототелеграмма… Варенуха: «Этого не может быть!» Римский решительно извлекает какие-то бумаги из стола, сравнивает их с телеграммой. После некоторого молчания Римский твердо заявляет: «Это его почерк». Варенуха, бегая по кабинету: «Его?! Не понимаю, не понимаю, не понимаю! Очень умно! Глупо! Не может быть он в Ялте!» Римский аккуратно складывает все телеграммы в конверт, пишет несколько слов на конверте и вручает его Варенухе со словами «Сейчас же, Иван Савельевич, лично отвези. Пусть там разбираются». Варенуха, обрадовавшись: «А вот это действительно умно. (Прежде чем уйти, набирает номер квартиры Лиходеева.) Артиста Воланда можно попросить?» Коровьев строго отвечает: «Они заняты, а кто спрашивает?» Варенуха: «Администратор Варьете Варенуха». Коровьев радостно: «Иван Савельевич? Страшно рад слышать! Как ваше здоровье?» Варенуха изумленно: «Мерси! А с кем я говорю?» Коровьев: «Помощник, помощник его и переводчик Коровьев. Весь к вашим услугам. Итак?» Варенуха: «Простите… что, Лиходеева сейчас нету дома?» Коровьев: «Увы, нету! Нету! Уехал!» Варенуха: «А куда?» Коровьев: «За город кататься на машине». Варенуха: «К… Как? Ка… Кататься?.. А когда вернется?» Коровьев: «А сказал, подышу свежим воздухом и вернусь». Варенуха растерянно: «Так… Мерси…» Коровьев: «Прошу принять мои наилучшие, наигорячейшие приветы и пожелания! Успехов! Удач! Личного счастья! Всего!»
Варенуха бросает трубку и возбужденно говорит: «Ну, конечно. Я же говорил! Никакая не Ялта, а он уехал за город кататься!» Римский, задыхаясь от злобы: «Ну, если так, то это действительно свинство, которому нет названия!» Варенуха, подпрыгнув, кричит: «Вспомнил! Вспомнил! В Пушкине открылась чебуречная "Ялта"! Все понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телеграфирует!» Римский: «Дорого ему эта прогулка обойдется!..» Варенуха неуверенно: «А пакет-то везти?» Римский (твердо): «Обязательно!» Варенуха берет свой портфель, надевает кепку. Звонит телефон. Варенуха отвечает: «Да!» Голос в трубке (Азазелло): «Иван Савельевич?» Варенуха: «Его нету в театре!» Голос в трубке: «Не валяйте дурака, Иван Савельевич, а слушайте. Телеграммы эти никуда не носите и никому не показывайте». Варенуха (негодуя): «Кто это говорит? Прекратите, гражданин, эти штучки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?» Голос в трубке: «Варенуха, ты русский язык понимаешь? Не носи». Варенуха (в ярости): «А, так вы не унимаетесь? Поплатитесь…» Он швыряет трубку, устремляется вон. Затемнение.
Любимов, комментируя конец сцены, говорит: «Видите, даже нечистая сила опасалась наших органов. В сталинские времена была распространена форма публичных доносов и судебных разбирательств».
Сегодня опять был веселый день, к счастью, без мигрени, хотя ночью снились какие-то кошмары. Утром репетицию начали с Римского. Режиссер рассказывает актеру Торду Петерсону, что его персонаж Григорий Данилович Римский (в ранних редакциях романа Поплавский) – финансовый директор театра Варьете. Римский, как и Берлиоз, однофамилец известного русского композитора – Римского-Корсакова, автора исторических и сказочных опер. Все знают его знаменитую «Шехерезаду». Директор театра Варьете Степан Богданович Лиходеев, безответственный пьяница и прелюбодей, был лишь формальным руководителем театра. На самом же деле в театре всем заправлял финансовый директор Римский. После сеанса черной магии Воланда Римский срочно уехал в Ленинград и снял номер в гостинице «Астория», где спрятался в платяном шкафу. В отделении милиции он умолял заключить его в бронированную камеру и защитить от черного мага Воланда. Его признали душевнобольным и отправили в лечебницу профессора Стравинского, где уже находились Мастер, поэт Иван Бездомный, конферансье театра Варьете Жорж Бенгальский, управдом Никанор Иванович Босой и другие.
Любимов еще раз напоминает актерам, откуда взялась декорации к московской постановке «Мастера и Маргариты». «Мне никто не верил, даже актеры, что мне удастся поставить этот роман на сцене. Начальство твердило, что советскому народу вся эта мистика не нужна. Денег на спектакль не давали. Пришлось, как всегда, выкручиваться. У нас говорят: голь на выдумки хитра. Вот так, с миру по нитке был создан спектакль».
Судя по декорациям, которые появились в Драматене, Любимов ничего не изменил. Он работал с материалом, в котором плавал как рыба в воде.