Юрий Любимов: путь к «Мастеру»: читать начало книги онлайн

Всякий раз, когда я вхожу в репетиционный зал, вспоминаю, что в этом зале работал Ингмар Бергман. Здесь 30 января 1976 года произошел знаменитый налоговый скандал, когда Бергмана арестовали при всем честном народе прямо во время репетиции спектакля «Пляска смерти» Августа Стриндберга. Его обвинили в уклонении от уплаты налогов. Многочасовой допрос, обыски и громкая шумиха в прессе привели великого шведского режиссера к нервному срыву, который закончился пребыванием в психиатрической клинике. «И он там побывал!» – недоумевает Любимов. В открытом письме в газету Expressen Бергман заявил о своем намерении покинуть Швецию, поскольку не представлял для себя возможным продолжать работу в условиях постоянного давления со стороны бюрократов-чиновников. Изгнанник Бергман восемь лет жил и работал в Мюнхене. В 1984 году с него сняли все обвинения, и он вернулся в Швецию. Осенью этого же года началась подготовка к работе над картиной «Жертвоприношение» Тарковского.

Мне вдруг вспомнились брошенные Ингмаром Бергманом слова на каком-то банкете в Драматене. «Ты работала с одним гением – Тарковским, теперь ты работаешь с другим гением… – Он указал на сидящего рядом Любимова. – А вот со мной…» И он развел руками. Тогда я не нашлась что ответить великому шведу, но сейчас точно могу сказать, что на моем веку и двух гениев хватило.

Осенью 1870 года в Королевском театре Драматен состоялась премьера ранней пьесы Августа Стриндберга «Рим». В копилке великого шведского писателя и драматурга насчитывается более шестидесяти пьес. (У Ингмара Бергмана более шестидесяти фильмов.) Стриндберг был крайне недоволен постановкой и от отчаяния пытался утопиться. Многие его пьесы не были допущены к постановке в Королевском театре из-за негативного изображения брака и семьи. В шведских театральных кругах он встречал недоброжелательство и враждебность; за Стриндбергом закрепилась прочная репутация женоненавистника и бунтаря; сам же автор мечтал о психологической драме, где передавались бы тончайшие движения души и острые конфликты жизни, за что его так ценил Ингмар Бергман. Для Стриндберга идеальным театром был тот, где «народ получает образование».

В наши дни огромный бронзовый бюст Августа Стриндберга установлен на ступенях Драматена как некий оберег. Выглядит это довольно странно. Когда я работала с Любимовым, скульптуры на ступенях не было. Я так и слышу его пренебрежительные комментарии сего явления: «Идиоты, теперь на него любой дурак может плюнуть, а то и хуже… При жизни плевали, и теперь об него спотыкаться будут».

Стриндберг поднимал вопросы любви и ненависти в семье, непримиримой вражды между супругами, терзающими друг друга упреками и оскорблениями. Первая жена Стриндберга Сири фон Эссен была актрисой Королевского драматического театра. Всего у Стриндберга было три жены, последняя Харриет Боссе также служила в Драматене. Для своих жен-актрис Стриндберг сочинял главные роли во многих пьесах. Брак с Харриет Боссе закончился крахом из-за патологической ревности гениального драматурга. Вторая жена Стриндберга – Фрида Уль, австрийская писательница, переводчица и литературный критик. В 1936 году она издала мемуары под громким названием «Lieb, Leid und Zeit. Eine unvergeßliche Ehe» («Любовь, боль и время. Незабываемый брак») о страсти и одержимости великого супруга, а также о страданиях всех его трех жен.

Ингмар Бергман бы женат пять раз, не считая отношений с его любимыми актрисами, такими как Лив Ульман и Биби Андерссон. У Бергмана было девять детей, у Августа Стриндберга – семь.

В Стокгольме у меня живет подруга – замечательный реставратор Регина Лундвалль. В один из своих летних визитов в Стокгольм (согласно Ингмару Бергману, на свете нет лучшего лета, чем в Швеции!) я зашла к Регине в мастерскую, когда она трудилась над реставрацией одной из картин Стриндберга. Она ценила его как художника и считала, что он не менее талантлив, чем писатель. Регина говорила, что чувствует мощную энергию, исходящую от его работ; мазки Стриндберга хаотичны и непредсказуемы, что делает его живопись чрезвычайно интересной для реставратора.

У Стриндберга не было специального художественного академического образования: он обращался к живописи в периоды сильнейших потрясений в своей личной жизни или неудач со своими пьесами. Август Стриндберг дружил с норвежским экспрессионистом Эдвардом Мунком и многому у него научился, а посему от него ожидали автопортретов, которые отражали бы его страдания, но таких портретов у Стриндберга нет. Зато Мунк оставил несколько портретов Стриндберга.

Стриндберга больше интересовали морские пейзажи, полные драматизма; ветер, безжалостно терзающий небо и рвущий в клочья облака; хаос, царящий в природе. Пожалуй, можно сказать, что пейзажи Стриндберга являются символическими автопортретами, метафорами его внутреннего состояния, которые помогают нам понять душу мечущегося гениального человека.

Одной из первых реставрационных работ Регины была картина Стриндберга «Одинокий ядовитый гриб» («Den ensamma giftsvampen», 1893). В живописи Стриндберга много одиночества: одинокие цветы, грибы, березы. Стриндберг создавал свои картины преимущественно с использованием мастихина, а не кисти, часто в ход шли ногти и пальцы. Стоит ли удивляться, что эти работы совпадают с его разочарованиями в браке; они выражают тоску, боль, безысходность и одиночество. После краха последнего брака с актрисой Харриет Боссе Стриндберг написал роман «Одинокий» (1903). В нем Стриндберг, подобно Шопенгауэру, восхвалял одиночество как единственный путь для существования художника. Он считал, что нельзя пачкать свою душу общением с людьми.

У Булгакова в «Мастере и Маргарите» все наоборот: все бегут от одиночества в поисках любви и общения. Даже Воланд не одинок, у него целая свита нечистой силы. Это русское качество: мы страдаем от отсутствия общения. «Человеку нужен человек», – сказал кибернетик Снаут в фильме Андрея Тарковского «Солярис».

Однажды, заглянув в мастерскую к Регине, я увидела нечто, от чего у меня подкосились ноги. «Узнаешь, кто в гробике лежит?» – догадавшись о причине моего превращения в соляной столп, спросила Регина. Гробиком она называла деревянный ящик продолговатой формы, в котором лежал холст с отслоившейся краской. Хотя у Рафаэля и насчитывается более сорока мадонн, увидеть это чудо в центре Стокгольма, в мастерской подруги… словом, я на мгновение потеряла дар речи. «Не может быть… Рафаэль?» Я даже подержала в руках отслоившиеся кусочки краски, которые лежали на холсте, как рассыпанные фрагменты головоломки. А было этим кусочкам краски более пятисот лет! Картина Рафаэля долгие годы хранилась под кроватью богатого и, по всей вероятности, скупого шведа (скупого шведского рыцаря или банкира), завернутая в рулон. После его смерти родственники принесли «Мадонну с цветком» в мастерскую Регины на Арсенальной улице в Стокгольме. Вот такие неожиданные приветствия из прошлого преподносит нам судьба.

Регина была знакома со знаменитым российским художником-реставратором Савелием Ямщиковым, который работал консультантом на фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев». По подсказке Ямщикова мы с Тарковским разыскали на острове Готланд, где снималась картина «Жертвоприношение», средневековую русскую церковь. На Готланде, особенно в его столице Висбю, новгородские купцы торговали пушниной, древесиной, жемчугами и прочими товарами. «Значит, я правильно выбрал место съемок!» – воодушевленно повторял Андрей, потирая руки. А сколько пришлось бороться за это место, в котором находился птичий заповедник, ведь для шведов природа – святое! Ни одного кустика, ни одной веточки нельзя было сломать или вырвать. Горящая сосна в сцене пожара была привезена и установлена специально для финальной сцены.

Сегодня день был веселый, несмотря на ужасную мигрень, от которой я мучилась, пока жила в Стокгольме, но, как только переехала в Лондон, мигрени исчезли, хотя климат здесь не самый благоприятный. От Любимова сочувствия, конечно, не дождешься. Однажды во время репетиций «Пира во время чумы» я сильно заболела: высокая температура, боли в горле, потеря голоса. Юрий Петрович настаивал на том, чтобы я приходила на работу даже в таком состоянии, хотя наш продюсер Анита Брундаль предлагала временно предоставить другого переводчика. Любимов и слышать об этом не хотел. «Я привык работать с Лейлой. Мои актеры не только с температурой, но и с инфарктом выходили на сцену и доигрывали спектакль!» – хвастался он своими мужественными артистами Таганки. Для меня его замечания должны были служить укором. Зато, когда у Любимова болела спина, об этом знал весь театр – от продюсера и актеров до работников столовой и билетеров. Все подходили к Люббе-губбе с сочувствием и советами.

Начали репетицию с пятой сцены – «Амвросий и Фока», которую Любимов вычеркнул, оставив одну лишь реплику Автора: «Да, было, было! Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова!» После чего начиналась следующая сцена «Было дело в Грибоедове».

Ян Бломберг – зануда Берлиоз, как его прозвал Любимов, замучил режиссера вопросами, почему заведующего рестораном Дома Грибоедова Арчибальда Арчибальдовича называют в романе пиратом. Любимов отвечает на ходу: «Прозвали так, потому что в прошлой жизни он был морским разбойником – флибустьером. К тому же в нашей пьесе нет упоминаний ни о каком пирате. Ты лучше на своей роли концентрируйся». Берлиоза совет режиссера не удовлетворил; похоже, что он ожидал похвал от Люббе-губбе, что так внимательно изучил роман, но не дождался. Любимов был скуп на похвалу. «Но ведь я играю Арчибальда Арчибальдовича!» – с трудом выговаривая непроизносимое для шведов имя и отчество, напоминает Ян Бломберг режиссеру. Любимов извиняется, что он совсем забыл. «Я еще и Семплеярова играю», – на всякий случай напоминает актер.

Прототипом данного персонажа булгаковеды считают Якова Даниловича Розенталя – директора писательского ресторана «Дом Герцена» по прозвищу Борода. Об этом колоритном человеке ходили легенды: он знал весь московский театральный мир, вкусы и пристрастия всех своих посетителей, каждый чувствовал себя желанным гостем хлебосольного хозяина. Борода имел представительную внешность: высоченный, статный, с густой черной ассирийской, по грудь, бородой. Портрет булгаковского Арчибальда Арчибальдовича явно совпадает с портретом Якова Даниловича Розенталя: «Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке, и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой».

Сегодня мы репетируем еще и с Коровьевым. Юрий Петрович разводит мизансцену с трамваем и отрезанной этим трамваем головой Берлиоза. С Матсом Бергманом все хорошо. Зато Бездомному – Юхану Рабеусу – все нужно разжевывать. Явление бездарных актеров, по мнению Любимова, присуще всем академическим театрам. «Потому что зажрались!» – стучит он пальцами по столу. С Юханом Рабеусом Любимов намучился в «Пире во время чумы», зато, когда спектакль вышел, лучшие отзывы в рецензиях «отхватил» себе Юхан.

Бездомному надо сначала отреагировать на смерть Миши Берлиоза – изобразить шок, растерянность, а потом уже бросаться ловить Воланда. Он хочет схватить Воланда, но не тут-то было: его, как током, отбрасывает назад, как только он приближается к нему.

Матс Бергман сочувственно целует мне макушку, понимая, каких трудов мне стоит сегодня переводить, да и вообще шевелиться. Мы долго подыскиваем подходящее шведское слово, соответствующее русскому «Караул!». «Лови вора», как переведено в пьесе, не подходит. Сошлись на том, что Бездомный и Коровьев будут кричать «Полиция! Помогите!» («Polis! Hjälp!»). Коровьев пихнет Бездомного на маятник, оттуда он и будет орать во всю мочь и звать на помощь: «Полиция! Полиция! Помогите!» Юрий Петрович здорово продумал мизансцену. На реплике «Ты нарочно под ногами путаешься?» Коровьев должен сорваться со сцены в зал и бегать там между рядами. «Я тебя самого передам в руки милиции!» – грозит зависший на маятнике Бездомный, а Коровьев ему поддакивает: «Так мне и надо, таких, как я, только туда и надо!»

«Коровьев – молодец! Способный сыночек своего гениального папочки», – бросает мне Юрий.

Продолжение шестой сцены «Было дело в Грибоедове». Актеры мучаются с произношением имени великого русского поэта, дипломата, композитора, драматурга, автора комедии «Горя от ума». Они не могут выговорить сочетание первых двух букв. «Ну, скажите: гроб, гриб, гром…» – предлагает им режиссер для разминки, но это не помогает. Заело! Невольно вспоминается гениальное описание репетиций Ивана Васильевича (Станиславского) с актерами Независимого театра в «Записках покойника» Булгакова. Наконец, Юрий Петрович вспоминает Грету Гарбо, что помогает актерам правильно произнести имя Грибоедова.

Овладев неприступным сочетанием согласных букв русского языка, актеры приступили к веселой сцене с танцами, с фокстротом. Модный во времена Булгакова американский фокстрот «Аллилуйя» появляется в романе несколько раз: в ресторане Дома Грибоедова, в театре Варьете на сеансе черной магии Воланда и его свиты, на Великом балу у сатаны и еще в одном месте.

На середину сцены выкатили рояль. На столиках-каталках стоят фужеры, закуска, бутылки. Ревет джаз. Актеры танцуют фокстрот. Тонкий голос завывает: «Аллилуйя». Одновременно раздается грохот посуды. Один из посетителей ресторана внезапно оповещает веселящуюся публику истошным криком: «Только что Мишу Берлиоза на Патриарших зарезало трамваем!» Здесь будет музыкальный акцент и скрип тормозящего трамвая.

На сцене сумятица, выкрики: «Берлиоз? Что, что? Берлиоз! Телеграмму! Коллективную телеграмму!» Автор – Бьерн Гранат – их останавливает: «Какую телеграмму? Куда? И зачем ее посылать? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма! Все кончено, не будем больше загружать телеграф. Да, погиб он… погиб… Но мы-то ведь живы!» Танцы продолжаются, но чуть медленнее, чуть ленивее. Появляется Иван Бездомный в белых кальсонах и со свечой в руке. Он входит в круг танцующих, озирается, внимательно разглядывает знакомых ему литераторов. Танцы останавливаются.

Бездомный обращается к пьяной, танцующей толпе: «Братья по литературе! Слушайте меня все! Он появился! Ловите его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!» Отовсюду раздаются голоса: «Что? Что? Что он сказал? Кто появился?» Бездомный: «Консультант. И этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза…» Вежливый литератор из публики тихо вопрошает: «Виноват, виноват, скажите точнее, как это убил? Кто убил?» Бездомный озирается и отвечает: «Иностранный консультант, убийца и шпион». Вежливый человек не унимается: «А как его фамилия?» Бездомный (в тоске): «То-то фамилия! Кабы я знал фамилию! Помню только первую букву "ве", на "ве" фамилия! (Схватившись за лоб.) Ве, ве, ве, во… Вашнер, Вагнер, Винтер?» Женский голос жалостно вставляет: «Вульф?» Бездомный злится: «Дура! При чем тут Вульф? Вульф ни в чем не виноват. Вот что, граждане, срочно, срочно в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. А я пока что обыщу Грибоедова, я чую, что он здесь!» Он расталкивает окружающих, размахивает свечой, приседает, заглядывает под столы и под юбки у дам. Начинается драка. Все кричат: «Доктора, доктора!» К Бездомному приближается человек в роговых очках. Это Рюхин – Торд Петерсон: «Товарищ Бездомный, успокойтесь. Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича… нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой…» Бездомный, оскалившись: «Ты понимаешь ли, что надо поймать профессора? А лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!» Рюхин, обиженно: «Товарищ Бездомный, помилуйте!» Бездомный смотрит на него с ненавистью: «Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую». Он быстро перекладывает свечку из правой руки в левую и бьет Рюхина по уху. На него бросаются танцующие, свеча гаснет, грохот, шум свалки. Затемнение.

На сцене появляется соблазнительница Гелла – актриса Инга-Лилль Андерссон. Гелла – служанка Воланда, зеленоглазая, огненно-рыжая обнаженная дамочка-вампир с багровым шрамом на шее, как ее описывает Булгаков. Безвременно погибших девушек на острове Лесбос называли этим именем, и они превращались в вампиров. Мертвенно-леденящий поцелуй Геллы превращает персонажей мужского пола в вампиров.

Любимов просит актеров обратить внимание на то, что Бездомный приходит искать Воланда в Дом Грибоедова, к литераторам: он чует, что иностранный консультант здесь, потому что советским писателям не чужда нечистая сила.

Актер Петер Лукхаус (на Западе он первым поставил спектакль «Мастер и Маргарита» в 1982 году; в нем принимали участие Орьян Рамберг – наш Мастер, Ян Бломберг – Берлиоз и Лена Олин – Маргарита) – посетитель ресторана – залихватски играет на рояле, затем вскакивает на стул и истошно орет свою первую фразу, что Мишу Берлиоза на Патриарших зарезало трамваем. Все тут же замолкают, а потом на разные лады предлагают послать куда-то коллективную телеграмму… Петер Лукхаус играет несколько аккордов из «Похоронного марша» Шопена.

Снова репетируем выход Автора, который успокаивает переполошившихся литераторов: «Какую телеграмму? Куда? И зачем ее посылать? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма! Да, погиб он… погиб… Но мы-то живы!»