Юрий Петрович повторяет, что правку рукописи романа Булгаков закончил за три недели до своей кончины на фразе Маргариты «Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?». После смерти писателя редактированием черновиков занималась его вдова, Елена Сергеевна. Она подарила жизнь роману.
Маргарита – Лена Олин – никак не подберет правильную тональность для реплики своей героини «Что-то случится непременно, потому что нельзя, не бывает, чтобы что-то тянулось вечно…».
Любимов объясняет ей, что Маргарита сама накаркала себе судьбу ведьмы своей настырной убежденностью в том, что с ней что-то должно случиться. Вот и случилось – встретилась с нечистой силой. «Бойтесь исполнения своих желаний», – предупреждает режиссер актеров. Он вспоминает, что в пьесе Булгакова «Зойкина квартира» с нечистой силой зналась еще одна героиня: «Знаете, кто вы, Зойка? Вы – черт! Вы с нечистой силой знаетесь…» А все потому, как заключает один из персонажей «Зойкиной квартиры», что «советская власть создала такие условия жизни, при которых порядочному человеку существовать невозможно…».
Лена Олин пропускает мимо ушей сказанное режиссером, и Юрий Петрович разочарованно вздыхает: даже его любимая Лена не тянет на Маргариту. «С ней тоже придется повозиться», – говорит он.
На реплике «Свободна… Нет, это не ответ. Ты уйди из моей памяти, тогда я стану свободна…» Лена снова тормозит. Режиссер втолковывает ей, что этот разговор Маргарита ведет сама с собой, а не со своим возлюбленным. Мастер не слышит ее призывов, ведь он находится в психбольнице. «Понимаешь, она хочет быть свободной и стереть его из своей памяти. Обычно любящие женщины живут памятью о своих любимых, ждут их возвращения всю жизнь, а этой нужна свобода! Маргарита – не обыкновенная женщина, она ведьма, не зря же именно ее выбрал сатана на свой бал. Подумай об этом».
Режиссер добавляет, что Елену Сергеевну никак нельзя назвать монашкой: до Булгакова она дважды была замужем и после смерти мужа имела связи с мужчинами. «Не играй святую. Ни в коем случае! – заключает Любимов. – Твоя героиня – своенравная, капризная, знающая себе цену, похотливая, здоровая баба». Он чуть было не сказал неотразимой Лене «как ты», хотя обращался к ней на «вы».
«У Бориса Пастернака есть стихотворение "Объяснение". Оно как будто из нашего романа». Юрий Петрович декламирует строчки из этого стихотворения:
Любимов разводит руками: «Вот такой была твоя героиня: перед ее обаянием никто не мог устоять. Она сводила мужиков с ума!» А я думаю, как же хорошо он читает стихи!
В письме Елены Сергеевны, написанном в 1961 году ее брату Александру Нюренбергу, она вспоминала, как однажды знакомые уговорили ее прийти в гости, так как у них будет знаменитый Булгаков, а ей очень нравился этот писатель. «Сидели мы рядом… у меня развязались какие-то завязочки на рукаве… я сказала, чтобы он завязал мне. И он потом уверял всегда, что тут и было колдовство, тут-то я его и привязала на всю жизнь…»
О первой встрече с Булгаковым Елена Сергеевна вспоминала, что с ее стороны «это была необычайно быстрая любовь на всю жизнь». А за Булгакова все сказал его герой Мастер: «Я вдруг, и совершенно неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!»
Юрий Петрович советует незамужним актрисам приобрести себе платья с завязочками, чтобы успешнее «кадрить мужиков».
Любимов разводит мизансцену. При первых звуках траурной музыки начинается похоронная процессия, которая сначала движется за занавесом. Мимы идут длинной цепочкой, размеренным шагом. Кот Бегемот играет с зонтом. За пазухой у него голова Берлиоза. Притворно заливающегося слезами Коровьева успокаивают валерьянкой, Гелла кривляется, а Аннушка в черном платке, пролившая подсолнечное масло на трамвайных путях, ревет, как деревенская баба.
Маргарита зажимает уши и произносит: «Ах, право, дьяволу я бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!..» И тут, как по заказу, появляется Азазелло – Мария Эриксон.
Юрий говорит, что в переводе с иврита Азазель означает «козел-бог», он же демон-убийца. У Булгакова это омерзительнейший тип: «Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий». У Азазелло был «один глаз с бельмом». У Воланда тоже глаза разного цвета: «левый, зеленый, у него совершенно безумный, а правый – черен и мертв». Азазелло, как и Воланд, прихрамывал, обтянут был «черным трико, с ножом, засунутым за кожаный пояс и куриной костью в кармашке».
Когда в субботу дьявольская свита покидала Москву на закате солнца перед пасхальным воскресеньем, Азазелло преобразился и предстал в своем истинном виде: «Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, и кривоглазие оказалось фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, пустые и черные, а лицо белое и холодное. Теперь Азазелло летел в своем настоящем виде, как демон безводной пустыни, демон-убийца».
В «нехорошей квартире» Азазелло появился прямо из зеркала, из своего же изобретения. Он подсовывает Маргарите волшебный крем – свою косметику. Во время их первой встречи в Александровском саду Маргарита принимает Азазелло за сводника-обольстителя.
«Интересно знать, кого это хоронят?» – задает сама себе вопрос Маргарита. Ей отвечают мимы: «Берлиоза Михаила Александровича, председателя МАССОЛИТа». И тут появляется Азазелло – Мария Эриксон, она сидит на позолоченной раме. Юрий Петрович пытается рассчитать, сколько кругов надо намотать похоронной процессии, чтобы уложиться в текст этой сцены.
На реплике Азазелло «Везут покойника, а думают только о том, куда девалась голова» Бегемот вытаскивает спрятанную голову Берлиоза и злобно скалится. Маргарите в этот момент нужно встрепенуться и спросить: «Позвольте… какого Берлиоза? Это, что в газетах сегодня?.. Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?» «Ну, натурально, они!» – зловеще прошипит Азазелло. «А вы их знаете в лицо?» – не верит своему счастью Маргарита. «Всех до единого», – гордо отвечает ей страшный, рыжий незнакомец. Маргарите важно узнать, нет ли среди них критика Латунского, ведь это он погубил ее возлюбленного Мастера. «А вы, как я вижу, ненавидите этого Латунского?» – выпытывает Азазелло. «Я еще кой-кого ненавижу, но об этом неинтересно говорить», – сердито отвечает ему Маргарита.
У Булгакова было много недругов из его же коллег-литераторов, завидовавших его успеху во МХАТе после постановки «Дней Турбиных», но особенно враждебно к нему относились два критика: Осаф Семенович Литовский и Александр Робертович Орлинский, а также первый нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. Луначарский считал, что в СССР не было другого такого контрреволюционного писателя, как Булгаков. Из репертуара МХАТа тут же убрали «Дни Турбинных» и «Зойкину квартиру». По одной из версий, в романе «Мастер и Маргарита» Булгаков вывел и наркома просвещения – в образе то ли критика Латунского, то ли самого Воланда.
Литовский охарактеризовал пьесу Булгакова «Дни Турбиных» следующим образом: «Белая гвардия сквозь розовые очки».
Термин «булгаковщина» первым пустил в оборот критик Орлинский. Одна из его статей так и называлась: «Против булгаковщины». Орлинский называл пьесу Булгакова «белой пьесой, кое-где подкрашенной под цвет редиски». Однажды на съезде литераторов Булгаков, выйдя на трибуну, сказал: «Я пришел сюда только затем, чтобы посмотреть, что это за товарищ Орлинский, который с таким прилежанием занимается моей скромной особой и с такой злобой травит меня на протяжении многих месяцев. Наконец я увидел живого Орлинского. Я удовлетворен. Благодарю вас. Честь имею». С гордо поднятой головой Булгаков спустился со сцены и вышел из зала.
Современники Булгакова говорили, что Елена Сергеевна в гневе даже обещала отравить Литовского за его публикации. Любимов был уверен, что она могла это сделать.
Маргарита, услыхав, что страшному незнакомцу известно ее имя, пугается: «Вы меня хотите арестовать?» Любимов поясняет, что это обычная реакция советских граждан времен сталинских репрессий, когда людей ни за что могли арестовать, посадить в тюрьму, а то и расстрелять. Слово «арест» было у всех на уме. Азазелло совсем не хочется валандаться с московской дамочкой, но у него к ней «дельце» – приказ мессира, который нужно выполнять. Маргарита называет Азазелло уличным сводником и мерзавцем, а он ее – дурой. «Нормальная советская перепалка, только без мата», – поясняет режиссер. Но, как только Маргарита узнает, что Мастер жив, она готова на все: «Еду! Еду куда угодно!» Азазелло дарит Маргарите золотую коробочку с волшебным кремом (он же демон – создатель косметики). Маргарита подозревает, что ее «тянут в какую-то темную историю», что она может погибнуть, но она идет на это сознательно, потому что «погибнет из-за любви». Гнусавый Азазелло хочет послать все к черту: «Пусть посылают Бегемота, он обаятельный». Слово «обаятельный» переведено на шведский как «приятный» (trevlig). Я предлагаю заменить его на charmig, что больше подходит по смыслу. Юрий Петрович соглашается. Маргарита тоже соглашается: «Согласна на все! Согласна проделать эту комедию с натиранием мазью, согласна идти к черту на куличики!» Азазелло, довольный ее ответом, тут же исчезает. В ранних редакциях романа имя Азазелло носил сам Князь тьмы – Воланд.
Елена Сергеева Булгакова, подобно Маргарите, говорила: «Знаете, чтобы издать Мишины книги, я бы отдалась кому угодно!»
В романе, открыв золотую коробочку, Маргарита обнаружит в ней «жирный желтоватый крем», пахнущий «болотной тиной, болотными травами и лесом», то есть местами обитания нечистой силы.
Идем на перерыв. Элизабет Хедборг оповещает Любимова, что за один день они наснимали семь кассет, но из-за ограниченного времени на телевидении придется многое выбросить…
Недавно я разыскала в Стокгольме Элизабет Хедборг и отправила ей электронное письмо с вопросом, сохранилась ли у нее передача о Любимове и кассеты с записью репетиций. Вскоре пришел ответ, что у нее нет копии документального фильма о Любимове. Я обращалась в архив шведского телевидения, но безрезультатно. Прошло так много лет с тех пор… А мне кажется, что их и вовсе не было.
После перерыва начинается сцена пятая, «Соков». Воланд: «Ну-с, чем я могу быть вам полезен?» Соков: «Я являюсь заведующим буфетом театра Варьете». Воланд: «Нет, нет, нет, ни слова больше! Ни в каком случае и никогда! В рот ничего не возьму в вашем буфете. Я, почтеннейший, проходил вчера мимо вашей стойки и до сих пор не могу забыть ни вашей осетрины, ни вашей брынзы! Драгоценный мой! Брынза не бывает зеленого цвета, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть белой! Да, а чай? Ведь это же помои! Нет, милейший, так невозможно!» Соков: «Я не по этому делу, и осетрина здесь ни при чем…» Воланд: «То есть как это ни при чем, если она испорчена?» Соков: «Осетрину завезли второй свежести». Воланд: «Голубчик, это вздор!» Соков: «Чего вздор?» Воланд: «Вторая свежесть – вот что вздор! Свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая…» Соков: «Я извиняюсь…» Воланд: «Извинить не могу». Соков: «Я не по тому делу пришел». Воланд: «Не по этому? А какое же еще дело могло привести вас ко мне? Впрочем, я рад! Азазелло! Табурет господину заведующему буфетом!» Соков: «Покорнейше благодарю». Соков опускается на табурет, тот ломается, буфетчик падает на пол, опрокидывает на себя стакан с чаем. Воланд: «Ай, не ушиблись ли вы? Может, вы, господин заведующий буфетом, снимете штаны и просушите их?» Соков: «Нет-с, не надо, нет-с». (Садится на другой табурет, подвинутый ему Азазелло.)
Воланд: «Да, итак, мы остановились на осетрине. Голубчик мой, свежесть, свежесть и свежесть – вот что должно быть девизом каждого буфетчика. Да вот не угодно ли отведать?» Гелла выдвигает стол, полный яств и вин. Воланд: «Чашу вина! Белое, красное? Вино какой страны вы предпочитаете в это время дня?» Соков: «Покорнейше… Я не пью…» Воланд: «Напрасно! Так не прикажете ли партию в кости? Или вы любите другие какие-нибудь игры? Домино? Карты?» Соков: «Не играю…» Воланд: «Совсем худо. Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжело больны, или втайне ненавидят окружающих. Итак, я слушаю ваше дело». Соков: «Вчера вы изволили фокусы делать…» Воланд: «Я? Помилосердствуйте! Мне это даже как-то не к лицу». Соков: «Виноват, да ведь… сеанс черной магии…» Воланд: «Ах, ну да, ну да! Дорогой мой, я вам открою тайну. Я вовсе не артист, а просто мне хотелось повидать москвичей в массе; а удобнее всего это было сделать в театре. Ну вот, моя свита и устроила этот сеанс, я же лишь сидел и смотрел на москвичей. Но не меняйтесь в лице, а скажите, что же, в связи с этим сеансом, привело вас ко мне?» Соков: «Изволите ли видеть, вчера пошутили, что червонцы слетали с потолка. Ну, их все и похватали. И вот заходит ко мне в буфет молодой человек, дает червонец, я – сдачи восемь с полтиной… Потом другой…» Воланд: «Тоже молодой человек?» Соков: «Нет, пожилой. Третий, четвертый… Я все сдаю сдачи. А сегодня стал проверять кассу, а вместо денег – резаная бумага. На сто девять рублей наказали буфет». Воланд: «Ай, ай, ай! Да неужели же они думали, что это настоящие бумажки? Я не допускаю мысли, чтобы они это сделали сознательно. Неужели мошенники? Неужели среди москвичей есть мошенники?» Автор: «Кривая улыбка буфетчика отмела сомнения: да, среди москвичей есть мошенники». Воланд: «Вы человек бедный? (Соков втягивает голову в плечи, так что сразу видно, что он человек бедный.) У вас сколько сбережений?» Коровьев: «Двести сорок девять тысяч рублей в пяти сберкассах. И дома, под полом, двести золотых десяток». Воланд: «Ну, конечно, это не сумма, хотя, впрочем, и она вам не нужна. Вы когда умрете?» Соков: «Это никому не известно и никого не касается». Коровьев: «Ну да, не известно! Подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике МГУ, в четвертой палате». Воланд: «Девять месяцев… Двести сорок девять тысяч… Это выходит круглым счетом двадцать семь тысяч в месяц… маловато, но при скромной жизни хватит… Да еще десятки…» Коровьев: «Десятки реализовать не удастся. По смерти Андрея Фокича дом немедленно сломают, и десятки будут отправлены в Госбанк». Воланд: «Да я и не советовал бы вам ложиться в клинику. Какой смысл умирать в палате под стон и хрипы безнадежных больных? Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь тысяч и принять яд, переселиться в другой мир под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями? Впрочем, мы замечтались. К делу! Покажите вашу резаную бумагу». Соков вынимает из кармана пачку – это червонцы. Автор: «Что же это с памятью, граждане?» Воланд: «Дорогой мой, вы действительно нездоровы…» Соков: «А… а если они опять… обратно… того?..» Воланд: «Ну, тогда приходите к нам опять. Милости просим. Очень рад нашему знакомству». Коровьев (трясет руку буфетчику): «Всем, всем прошу передать поклоны! Всем, всем поклоны…»
На авансцене стоит гроб, на нем сидит Воланд. Появляется заведующий буфетом театра Варьете Андрей Фокич Соков (Ханс Строот) и стучит в дверь, то есть в маятник. Коровьев (Матс Бергман) делает жест, приглашающий гостя войти в дом.