«Советские войска вели тяжелые бои с превосходящими силами противника в районе Раздорской и Цимлянской.
Где бы, в каком месте враг ни переходил в наступление, наши славные воины дают ему достойный отпор. Южнее Клетской гвардейцы Болотов, Самойлов, Алейников, Беликов, обороняя небольшую высоту в течение прошедшего дня, подбили пятнадцать танков противника, а остальные пятнадцать заставили повернуть вспять.
Продолжались ожесточенные бои в районе станции Суровикино и станции Рычково. Частью сил советские войска переправились на восточный берег Дона и организовали там оборону.
Враг будет разбит! Победа будет за нами!
Смерть немецким оккупантам!»
Астрид получила от Кёле письмо. Ничего особенного. «Мы уже в деле…» — писал он. Ниже: «У вас, Астрид, были достойные учителя латыни, а вы — прилежной студенткой: в вашем латинском я не обнаружил ни одной ошибки».
В последний момент Астрид решила не просто вставить в письмо «Dea gratias», а процитировала кусок из послания Павла римлянам. Этот отрывок гласил о необходимости человеку стойко переносить все испытания и хорошо ложился в контекст ее письма.
В ответе Кёле чувствовалась похвала в ее адрес, «Мы уже в деле», — писал он, и это означало, что ее сведения переданы по назначению, «в дело».
В первых числах августа ее вызвал майор Нейман.
— Я надеюсь, фрау Ларсон, вы отправитесь вместе с отделом на восток вслед за наступающей немецкой армией?
— Мы переезжаем? Как скоро? И куда?
— Это вопрос нескольких дней. Я послал Видеманна в Ростов, чтобы он подыскал нам в городе помещение.
— Можно мне подумать? — спросила Астрид.
— О чем же думать? Разве вы не связали свою судьбу с германской армией?
— Господин майор, я ведь все-таки остаюсь шведкой. Мой король, мое государство не воюет. К тому же у меня здесь удобная квартира.
— В Ростове у вас тоже квартира.
— Хорошо. В Ростов я с вами поеду. Но если придется дальше? В Сибирь! Увольте! Я уже намерзлась там!
— В Сибирь, фрау Ларсон, мы не пойдем!
Через три дня к зданию, где помещался хозяйственный отдел, подкатили грузовики. Солдаты и русские пленные из хозяйственной команды, которая снова была организована при отделе, стали грузить имущество в автомобили.
Квартиру в Таганроге Ларсон оставила за собой. Полина Георгиевна с дочкой временно переселились туда.
По дороге в Ростов Астрид видела сгоревшие и разбитые танки и автомашины русских и немецких марок. Возле них трупы. Кое-где высились свежие холмики — захоронения погибших. По всей вероятности, это были захоронения русских. Немцы свозили своих солдат с этого участка фронта в Таганрог и хоронили не на кладбище, а в городском парке, в углу, неподалеку от клуба имени Сталина.
Ростов лежал в развалинах. Особенно много разрушенных домов было на улице Энгельса, Буденновском и Ворошиловском проспектах.
В ноябре сорок первого года, когда она приехала в город с Дойблером, Пушкинская улица была почти цела. Теперь и на Пушкинской высились груды битого кирпича, обгоревшие, закопченные остовы зданий с зияющими проемами выбитых окон.
В своей квартире она тоже застала полный раскардаш: дверь сломана, стекла выбиты, на стенах пулевые отметины. Нейман предложил поменять квартиру, но она отказалась. Ведь именно в этой квартире ее должен найти связной.
Урбан прислал солдат из строительной команды, и они все сделали: окна, дверь.
Из соседей мало кто остался в городе. Те, которые не выехали, держались с ней настороженно: холодно раскланивались. А некоторые даже отворачивались при встрече.
Однажды Ларсон во дворе увидела соседку Вассу Макаровну — старую женщину, трое сыновей которой были на фронте. В сумке у Астрид была банка мясных консервов и кулек с крупой. Она достала консервы и протянула их соседке. Васса Макаровна холодно посмотрела на нее:
— Нам немецкого не нужно.
— Это не немецкое, это русские консервы.
— Русские? Значит, награбленное. Ворованное тем более не возьму!