– Да, да.
– Вообще что пожелаю?
– Да, пожалуйста. Вот! – Она подергала ящик кассы, открыла его и стала совать мне одну за другой десяти– и двадцатифунтовые купюры. Они падали и разлетались в разные стороны. – Возьмите!
– Сандра, я же сказала: деньги мне не нужны. А ну, быстро на колени, сука.
Вспомните самый счастливый момент своей жизни. Может, вы ребенок и играете в догонялки. А может, это ваша свадьба. Или первый раз, когда вы встретились взглядом со своим новорожденным ребенком или сделали себе укол героина. Возьмите вот этот момент, умножьте его на тысячу, оберните слоем лучшего шоколада, какой когда-либо ели, и пустите кататься на самых быстрых в мире американских горках – даже тогда вам все еще будет не понять того счастья, которое я испытала, когда выходила из магазина, порубив Сандру Хаггинс на куски.
На куски – в буквальном смысле.
Не знаю, сколько времени понадобилось топору, чтобы искромсать ее в клочья, но точно не очень много. Перемежая чавкающие удары приглушенным треском и влажным шмяканьем, я самозабвенно рубила до тех пор, пока крики не прекратились и от женщины, которая когда-то была Сандрой Хаггинс, совсем ничего не осталось. Закончив, я окинула взглядом кровавый пейзаж, и странное незнакомое тепло возникло в груди и наполнило все мое тело, с головы до пят. Вот оно, нашла. Моя благодать.
И в голове наконец-то щелкнуло.
При взгляде на дьявольскую багряную поэзию, представшую предо мной, я разрыдалась. То были слезы особые, слезы экстаза. Я в лихорадочном трансе взирала на пакетики с мармеладом и стойки с пряниками, с которых свисали ее кишки, и просто помирала со смеху.
«Теперь она убитая на праздник к нам пришла-а-а…»
Один из обрывков Сандры по-прежнему пульсировал.
Все-все, что недавно болело, прошло. Меня не интересовало вообще ничего. Только я и топор – и прекрасное мгновенье, творцом которого я стала.
Единственное, что я не стала разносить в клочья – это ее голова. Я стала носить голову по магазину и все ей показывать, как будто она совсем недавно в нашем городе. Поднимала ее повыше, чтобы продемонстрировать камере. Вращала, ухватившись за последние уцелевшие волосы. А потом сняла со стены неоновую голову Санты и повесила на ее место Сандрину.
Сандра-Клаус, Сандра-Клаус подарки вам везет…
Я хохотала всю дорогу до дома – теперь сиденье в машине мокрое, хоть выжимай. Ну ничего, я его прямо так и бросила.
Открыв дверь, услышала, что звонит домашний телефон. Пошла прямиком наверх – принять душ. Вставила линзы, волосы сушить не стала, затолкала как есть, мокрыми, под парик. Я уже выходила, когда телефон зазвонил снова.
– Рианнон? Слава богу. – Мужской голос. Звонят издалека. Связь прерывистая.
– Кестон? – Видимо, он звонил с телефона, установленного в машине.
– Ри, ты видела новости?
– Нет, а что там? – Не может быть, чтобы они так быстро обнаружили Сандру.
– Я сейчас за тобой заеду, хорошо? Мне до тебя еще часа два, но я поднажму, так что ты сиди на месте и жди, хорошо? Я скоро!
– Кестон, так что там в новостях?
– В расследовании новый поворот. Дом твоих родителей. В лесу нашли кости.
– Какие кости?
– А ты как думаешь какие? Пита Макмэхона. Над тем местом, где мы его зарыли, натянут полицейский тент.
– Кестон, откуда они могли узнать, что он там зарыт?
– Не знаю. Они его еще не опознали, поэтому надо вывозить тебя отсюда немедленно.
– Во всем мире есть только три человека, которые знали о том, что там находится его тело. Ты, я и папа. Папа умер.
– Рианнон, клянусь, я никому не говорил. Этим я подставил бы себя не меньше, чем тебя. К тому же ты знаешь, что я бы никогда так не поступил с Томми.