Я никогда еще не испытывала такой боли. Она набрасывалась на каждую мою мысль, каждую эмоцию и полностью ими овладевала. Пережевывала. Выжимала. Кроме этой нестерпимой боли, я больше вообще ни о чем не могла думать. Если попытаться ее описать, то, пожалуй, это похоже на самую ужасную в мире боль при месячных, которая сопровождается повторяющимися ударами в спину от Энтони Джошуа[55].
А еще задница у меня ну просто горела. И когда перед лицом возникла трубочка, я присосалась к ней раньше, чем меня успели об этом попросить, – буквально выдрала ее из рук Суки Акушерки. Какой прекрасный воздух. Вообще лучший из всех, каким я дышала в жизни. Я втянула его поглубже, потом выдохнула и вдохнула, еще раз вдохнула и выдохнула, и опять вдохнула, и опять, и никак не могла надышаться.
– Потихоньку, – сказала Кудрявая. – Вдыхаем спокойно, легко.
– Я что, сижу на костре? – время от времени снова спрашивала я. – У меня задница горит!
– Все идет как надо, вы просто молодец!
– Правда?
Прекрасный воздух продолжал поступать через трубочку. Горящую задницу будто окатило прохладной водой из горного ручья. Блаженство. Но недолгое. А за недолгим блаженством – опять оглушительная волна боли.
– Похоже, она ждать не собирается, – сказала Сука Акушерка, выныривая из-под белой простыни, которой мне прикрыли промежность. – Так, теперь дышим глубоко. На каждом выдохе представляйте себе, как будто отпускаете боль. У вас все получится, Рианнон. Повторяйте за мной: «Я смогу». Выдох. «Я смогу».
– Вдох я не смогу. Выдох я не смогу.
– Ну же, Рианнон, сейчас нам нужно поработать вместе.
– Нет. Работайте сами. Пожалуйста, не заставляйте меня. Я не хочу этого ребенка.
Я представляла себе, будто Крейг сидит в кресле рядом с кроватью, держит меня за руку, убирает мне волосы со лба. От него бы не было никакого проку – он бы каждые пять минут выходил покурить и звонил отцу. Но он бы был здесь. Единственное, на чем я могла сейчас сосредоточиться, – это его пустое кресло.
– Ну-ка, давайте, Рианнон, девочке нужна ваша помощь. Она же не может оставаться там вечно. Сделайте это для нее.
Я пыталась вспомнить все фильмы, в которых видела роды: женщины там глубоко дышали, тужились, пытались почувствовать себя в роли матери: «Девять месяцев», «Родители», «Чего ждать, когда вокруг одни только скучные суперсексуальные американские актеры и ты даже не помнишь, кого из них как зовут».
– Почему она так рано? Она ведь должна была родиться в феврале!
– Ну это же беременность! – воскликнула Сука Акушерка и хихикнула, как свинья из Looney Tunes.
– Спасибо, объяснили.
Оказалось, что наконец-то начать тужиться – это даже приятно. Телу хотелось тужиться, потому что оно понимало, что так я выталкиваю из себя боль.
– Так, дышим спокойно, глубоко, диафрагмой. И толкаем прямо вниз!
Тело работает само по себе, выполняет действия, о которых я не просила. А я просто следую за ним – тужусь изо всех мыслимых сил, продираюсь сквозь боль, истекаю потом.
– Это же-е-есть, – закричала я. – Я сейчас умру.
Я слишком сильно вдохнула газ из трубочки, и меня вырвало кому-то на волосы. К сожалению, не Суке Акушерке, а какой-то другой, которая пришла, чтобы тоже покопаться у меня в промежности. Ну что ж, впредь будет умнее.
Сука Акушерка на меня постоянно орала:
– Тужьтесь, вот так, уже почти, Рианнон. Еще один разочек – и готово!
Я вытолкнула из себя что-то – но не ребенка.
– Все хорошо, это мы уберем. А теперь еще разок, как следует!
Ощущение было такое, будто из меня сейчас выйдет сразу все: матка, легкие, ребра и ребенок – в общем, комплектом вся эта чертова хрень, перевязанная бантиком пуповины.
– Ну давайте, еще разок – как следует!
– Вы все время говорите: «Еще разок, еще разок», а я уже раз пятьдесят это сделала!
– Нужно прямо по-настоящему поднатужиться, Рианнон. Надо, чтобы вышли плечики, и тогда все остальное выйдет само собой. Просто один раз очень хорошо поднатужиться, как следует! Ну же, вот умница!
[55] Британский боксер тяжелой весовой категории.