Поэтика Отношения. Поэтика III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И что за голос говорит в безличном третьем лице? Голос Другого, соседа, того, кого я воображаю, пытаясь что-то сказать?

Эти «мы» и безличные голоса – становление. Здесь они обретают свой полно-смысл в преизбытке слов «тотальность» или «Отношение». Преизбыток – это повтор со значением.

Они обретают полно-смысл в расширении дискурса, где непреложные абстракции набирают силу не иначе как накапливаясь настолько, чтобы не сгореть полностью в громогласной жаровне тела. Ведь слова, накапливаясь, горят.

Они обретают полно-смысл в отголосках страны, где морны вдаются в пляж и все мотивы сливаются в единую растительность, как слова, выходящие за поля страницы.

Красная-красная земля, а под ней – та, что чернее, чем черный мел наших снов. Туманные Питоны[98], опутанные безудержной сетью папоротников, пламенно-серый песок, в который, как в зеркало, смотрятся вулканы, плоские банановые деревья, заляпанные кудряшками, ямсовые погреба глубиной в человеческий рост, изборожденные несмываемыми серными морщинами хребты, темный блеск веранд, где шевелится старый шершавый бамбук.

Нас поражает здесь не озарение, не откровение, а преизбыток и неутолимое, без конца возобновляемое нетерпение.

И вдруг что-то мелькнет на холме. Точка на поверхности хаоса, которая перемещается и меняет его своим движением. Это не просто точка, не просто начало какого-то чертежа – она тоже часть ризомы, уходящей многочисленными корнями в землю.

(Тут, под конец, мне напомнят: «Ведь всё или почти всё, что вы здесь говорите, уже было в „Солнце сознания“ – небольшой книжке, вышедшей больше тридцати лет назад». Согласен. Мы перемещаемся по поверхности, в широте, сплетая нити нашего воображения – не заполняя пробелы в знании, а, наоборот, убирая по ходу дела переполненные ячейки, чтобы в итоге представить себе объемные формы бесконечности. Эти формы сродни космическим сетям, придуманным механиками Хаоса и словно наполненным своим собственным эхом.)

(А вот откуда ни возьмись – горстка коз, которые утром и вечером запрыгивают через ограду в сад, разбегаются по нему и лакомятся сладкими плодами хлебного дерева и гниющими яблоками Цитеры. Потом пастух выгоняет коз на грунтовую дорогу, тянущуюся вдоль пляжа. Их толкотня вокруг заветной пищи, окрики молодого пастуха – этот порывистый круговорот голодного вторжения и позорного отступления вечен. Поставить глухой забор, остановить нашествие скотины – мне это даже не приходило в голову.)

Тень на морне сама похожа на стадо коз, всполошившихся от собственных криков.

Вскоре ходок (речь ведь о нем), спустившись с холмов, снова шагает, всматриваясь в песок. Его энергия не знает границ, его уединение абсолютно.

Посмотри на него, далекий читатель, угадывающий неуловимые детали на горизонте, представляющий себе – имея для этого досуг и роскошь – столько закрытых и открытых мест в мире. Вообрази, как он впадает в необратимую прострацию, или вдруг просыпается и начинает кричать, или постепенно поддается уговорам близких, или просто без объяснений возвращается к привычному маршруту. Он адресует тебе едва уловимый жест, предшествующий всем языкам. В мире еще столько непознанного, что ты можешь оставить его в покое – пусть идет своей тропой. Только он уже не оставит тебя. Тень, которую он отбрасывает вдали, подступает к твоим ногам.

Мы же, те, кто, если можно так сказать, следует за ним (ведь нам знаком ритм его прогулок и мы можем их предвидеть), начинаем признавать, что он упорнее нас, что в нем больше силы, чем во всех наших разглагольствованиях. Кто бы мог удовлетвориться этим странствием в загоне, круговым номадизмом, но без цели, без конца, без нового начала? Но для него, отсутствующего, никакая территория не заканчивается, он не укореняется ни в чем, кроме святости воздуха, мимолетного дуновения, кроме чистого самоотречения, которое ничего в мире не меняет. На самом деле мы не не следуем за ним, так как всегда хотим что-то изменить. Но в итоге понимаем: его хождение – не номадизм и не блуждание. Оно вычерчивает на земле повторяющиеся фигуры, и мы поразились бы их рисунку, будь у нас возможность его увидеть. Этот ходок – мир-отголосок, тонущий в самом себе и пусть не реализующий, но отображающий хаос.

Место воссоздает свою Плантацию, откуда раздается безгласный крик. Плантации мира, сосуды одиночества, разъестествленные загоны – вы, несмотря ни на что, волнующи. Мангры, протоки, лагуны, болота, ледяные поля. Гетто, окраины, трущобы, барриос. Перекрестки, местечки, песчаные тропы, речные пляжи. Заброшенные деревни, уничтоженные ради строительства дорог поля, заколоченные дома, молчаливые крики ясновидцев.

Теперь я покидаю вас, ни на миг не покидающих праздник, что вы дарите нам. Я ухожу, чтобы узнать себя в неразличимом и отчетливом бурлении иного рода – том, где не копится забвение, том, что не иссякает, постоянно меняясь.

Водоросли горизонта переплетаются серыми, синеющими чернотой разводами, в которых множится пространство. Их папоротник висит дождем в горячем небе. Вы касаетесь клейкой нитью мысли уступов растительности, крика прибрежных скал, красной земли. Жара, рвущегося наружу из теснины. Неподвижного ливня. Затихающего эха. Сохнущего у кромки света ствола – непреклонно твердого, но тающего. Позовите хранителей тишины, чьи ноги утопают в реке. Позовите реку, что прежде омывала скалы. – Что до меня, я вслушивался в эти горячие точки. Я погружался в них бок о бок с друзьями, ловя звук вулканических барабанов. Мы сгибались под ветром, но не падали. Как мангровый лес, стерший все имена. Ища слова для этой синевы всего … – Ее солнце ложится на ночлег в серебристой дрожи саванн и охристом аромате затравленной земли.

Примечания к общим местам

1. Поэт Моншоаши организовал серию лекций на тему странствия в городе Ле-Марен на юге Мартиники. Кажется, я был одним из первых, кого он пригласил выступить на эту тему. Карибы – земля корней и странствий. Антильские изгнанники тому свидетели.

2. В «Критике чистого разума» Кант так представляет свое видение Отношения:

[…душа сама по себе познает]

безусловное единство

ОТНОШЕНИЯ,

то есть

она познает самое себя не как [чему-то] присущая,

а как обладающая

СУБСИСТЕНЦИЕЙ[99]

Независимо от того, способствует это Отношение систематическому единству целей (моральный принцип) или единству познания (принцип архитектоники), мы можем здесь с уверенностью выделить два его качества: во-первых, Отношение является связующим, которое обеспечивает постоянство мысли индивида; во-вторых, оно никак не соотносится с субстанцией. Различие, которое Кант устанавливает между субстанцией и субсистенцией, весьма ценно. Тем не менее идея Отношения появляется у него не как выход к множественности, понимаемой как тотальность. Для Канта множественность имеет место во времени, но не в пространстве. В пространстве имеется существование, которое, как кажется, не дифференцируется в себе.

3. Поэтическая устремленность к тотальности ничуть не противоречит вниманию к мелочам у тех, кто концентрирует свое воображение на конкретном месте. Одно не исключает другого, и Сен-Жон Перс не затмевает Фолкнера. Скорее, даже можно сказать, что всячески подчеркиваемая Сен-Жон Персом всемирность, на которую он с таким блистательным риском сделал ставку, рассыпается перед Отношением, не смыкаясь с ним по-настоящему. Обобщающее слово не всегда сопутствует крику народов или стран, заявляющих о себе.

К тому же дух универсализации не чурается склонности к отрицанию частных – периферийных – историй или времен (Борхес, Сен-Жон Перс), а влечение к универсальному жертвует вниманием к отдельным пространствам и становлениям (В. С. Найпол).

Верные подобному зову, многие литераторы наших стран не рискуют претворять в произведения собственные плодотворные несовершенства, довольствуясь готовыми и надежными совершенствами Другого. Эти совершенства они называют всемирными и находят в них горькое, но оправданное наслаждение, позволяющее им возвыситься над всем тем, что их окружает и могло бы стать их частью. Отстранение от местной общности позволяет им безмятежно судить о робких голосах, звучащих рядом с ними. Но эта безмятежность натужна.

[98] Питоны – высокие зубчатые вулканические горы на Мартинике. – Примеч. пер.

[99] Кант И. Критика чистого разума / Пер. Н. Лосского // И. Кант. Соч.: в 6 т. Т. 3. М.: Мысль, 1964. С. 755. Кант следует здесь средневековой, развитой, в частности, Боэцием, традиции различения субсистенции как самодостаточного существования, не требующего акциденций, и субстанции как подлежащей акциденциям (см. об этом: Неретина С. С. Боэций: древо творения // Ориентиры. Вып. 3. М.: ИФ РАН, 2006. С. 98–132). Э. Глиссан в этой книге и в других использует соответствующее французское слово subsistance и его производные для характеристики Отношения, задействуя широкий круг его общеупотребительных значений: (самостоятельное) существование, самообеспечение, саморазвитие, – которые мы используем и в переводе (см. с. 151, 250 и др.). – Примеч. ред.