Поэтика Отношения. Поэтика III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При этом нам стоит проявлять осторожность, поскольку любое обобщение порождает иллюзии2. Например: хотя фольклор расслабляет нас, он с не меньшей силой встраивает нас в ризому. Можно сказать, что современность, давая нам возможность осознать свою относительность, не теряя себя, сонастраивает, не смешивая.

Какие средства у нас есть, чтобы уравновесить эти не слишком сочетающиеся требования?

Прежде всего – воображаемое. Оно действует по спирали: виток за витком встречается с новыми пространствами, не превращая их ни в глубины, ни в завоевания. К тому же оно не сковано бинарностями, которые так занимали меня на протяжении этой книги: широта – родословная, прозрачность – непрозрачность…3 Воображаемое свершается в стороне от любой новой линейной проекции. Оно образует сеть и создает объем. Бинарности – всего лишь удобный инструмент для исследования его ткани.

Воображаемое приговаривает или просто посмеивается. Но чаще всего оно воздерживается в своем подходе к мир-хаосу и его турбулентностям от помощи юмора. Юмор всегда предполагает какие-то скрытые отсылки, которые ставят юмориста в позицию превосходства. Юмор соотносится с классицизмом – молчаливо предполагаемым или, наоборот, подвергаемым сомнению, как в черном юморе сюрреалистов. Но в турбулентности мир-хаоса, где нет места классицизмам, его едкая сила, должно быть, теряется. Креольский сказитель не желает быть юмористом – он удивляет своей способностью (едва ли врожденной) постоянно сближать самые разнородные элементы реальности. Пьер Реверди описывает тот же процесс в поэзии. Это уже не скрытая отсылка, а непрерывное открытие – включение в отношение. Стоило бы найти другое слово для этого сближения, раз уж оно вызывает у нас удивление и заставляет отступать от условностей.

Хор или крик (в длительности или в мгновении) – вот излюбленные выражения поэтики Отношения, чурающейся напускной непринужденности, которую подразумевает любая презумпция превосходства. Впрочем, это не строгое предпочтение. Барочное слово не признает предустановленных норм. Ему знакома лишь строгость формы – как раз потому, что оно имеет дело с безмерным.

Теперь поговорим о подходе к реальности. Представление о порядке и беспорядке в мир-хаосе не дает нам исключительного положения, позволяющего противостоять тем, кто вершит и поддерживает в нем свою разъестествляющую власть. И всё же, если бы мы решили составить здесь перечень точек нужды и угнетения – подобный тем, что приводили в этой книге в связи с другими темами, – то он, несомненно, оказался бы самым длинным. В тотальности власти только усиливаются, и слабость эстетической мысли, частных поэтик – в том, что они «делают хорошую мину» перед этим новым водоворотом. Хотя воображаемое тотальности никому не поможет выстроить сопротивление, по крайней мере мы можем рассчитывать, что оно позволит всем уберечься от множества заблуждений, порожденных старыми идеологическими представлениями.

Сколько революций с обещанными ими преодолениями потонули в слепых ограничениях и абсурдных принципах, вернувшись к тому, против чего они боролись. Поэтическое восприятие мир-хаоса позволяет нам угадать некоторые уроки этих бесчисленных неудач. Со своей стороны – и только со своей, не пытаясь никого поучать, – я бы сформулировал их следующим образом:

Владение действием – в его совершении.

Полно-смысл действия – в его месте.

Становление действия – в Отношении.

Эти три утверждения не претендуют на ранг закона. Они лишь означают, что, помыслив тотальность, мы не можем ссылаться на нее как на некое априори ради решения проблем здесь и сейчас, – однако ни одно решение, воплощенное в жизнь, не сможет ни игнорировать, ни недооценивать движение этой тотальности, то есть – Отношение.

Мы против тех, кто раздает обобщающие советы. Против самодостаточной идеологии. Против местных царьков. Против нетерпимой замкнутости национализма. Против тех, кто возводит границы. Против тех, кто одержим военной мощью. Против блюстителей коллективной совести. Против говорящих от лица других.

Нет никакой наивности в том, чтобы вот так, в конкретной материи Отношения, «релятивизировать» самые что ни на есть частные действия. Привычка к этому не прививается в одночасье. Мы только начинаем постигать тайную логику Отношения, которая не предписывается в виде предикатов, а коллективно подчиняет нас нашим противоречиям.

Противоречия. Южноафриканские расисты-буры скованы ими: они упорно настаивают на святости своих корней (хотя родословная не экспортируется) и не могут смириться с подходами Отношения. Их прибежище – ужесточение апартеида. Угнетенные чернокожие ЮАР – проводники преодоления. Они могли бы замкнуться в святости Территории (на которую обладают «правом» предков, почему им и выделены на этой земле резервации), но накал борьбы сближает их – пусть незаметно или хаотично – с метисами, индейцами, белыми, просвещает их и внушает им смысл Отношения. Нельсон Мандела – это мир-отголосок. Везде, где в той или иной форме действуют угнетатели, угнетенные – самим своим сопротивлением – гарантируют такое будущее, пусть пока хрупкое и ненадежное[94]. И дело не в их благих намерениях, а в требовании тотальности, которую любое угнетение старается низвести, а любое сопротивление – приумножить.

И тогда слово, не являющееся ничьей вотчиной, соединяется с материальностью мира. Отношение высказывает себя.

Меня поразила обложка журнала Paris Match за 11 мая 1989 года (типичный образчик стиля вспыхивающих агентов). В заголовке стояло:

чернобыль:

Двенадцать деревень будут расселены,

волки возвращаются,

сосновый лес синеет.

Что за извилистые пути привели к тому, что ядерная катастрофа, отозвавшаяся в сердцах людей всего мира, – обездоленных и богачей, жителей деревень саванны и городских небоскребов, – и породившая в результате общее-место, переживаемое глобальным сознанием предельно пассивно, оказалась сконцентрирована в этой невольной поэме, через которую заговорил с нами мир? Чернобыльский пейзаж пробил ослепляющую стену блеска, приклеив к ней этот сгусток слов.

Круг вновь размыкается и вместе с тем обретает объем. Таким образом Отношение ежесекундно восполняется, одновременно разрушаясь в своей общности тем, что мы делаем в конкретном месте и в конкретный момент. Отношение, в каждое мгновение и в любых обстоятельствах разрушаемое той самой частностью, той самой сингулярностью, что облекает собой нашу непрозрачность, вновь становится жизненным опытом. Оно умирает вообще – и именно поэтому все оказываются причастны его жизни. Ведь если бы человечества жили Отношением в полной мере, они теряли бы представление о нем в конкретизирующей его естественности. Отношение живет, реализуясь, то есть превращаясь в конечном счете в общее место.

Это движение делает возможным со(з)дание диалектики эстетик. Если воображаемое переносит нас из мысли нашего мира в мысль Вселенной, мы можем представить себе и как обратным путем эстетика, с помощью которой мы конкретизируем наше воображаемое, всегда возвращает нас из бесконечности Вселенной в очертимые поэтики нашего мира. Именно из этого мира изъята всякая норма, и именно им мы вдохновляемся, исследуя реальность нашего времени и места. Так мы идем разомкнутым кругом наших взаимосвязанных эстетик и неистощимых политик, покидая бездну-матку и бездну-пучину ради другой бездны – в которой странствуем, не теряясь.

Пылающий пляж

Песок заискрился. Подземная (подводная) сила вытеснила то, что с севера принесли вулканы. Пляж лежит обнаженный, без сюрпризов, словно пленник. Праздные туристы расстилают на нем полотенца. Их здесь немного – это отдаленный пляж. Ни одна большая волна уже не отвлекает вас от сладостной летаргии. Незаметно вернулись порядок и комфорт.

За условной картинкой, какую мы обычно видим в развернутой (или сокращенной) форме в рекламных фильмах США или Японии, за роскошной безжизненностью, помогающей продавать страну («Антилы недорого»[95]), за внешней невзрачностью мы обнаруживаем жар земли. Этот образ мне кажется и вместе с тем не кажется насмешкой. Меня бросает в дрожь от этого пляжа, о котором приезжие восклицают: какой он красивый, какой типичный! Ведь я вижу его пылающим.

В глубине острова раскинулись морны – их тишина пугает. Они врезаются в Коэ, бухту Ламантена, с опрокинутыми в нее манграми. Это мангровое болото хотят засыпать, чтобы сдавать территорию промышленным предприятиям и огромным центрам потребления. Но оно всё еще сопротивляется. Я был там вместе с друзьями, которые показали мне «горячие точки» – клокочущие воронки кипящей красной воды среди мангровых деревьев[96]. Из этих жерл до меня снова доносится раскатистый голос вулкана, который теперь говорит мне больше, чем когда я бродил здесь ребенком. Тот самый голос, что одел песок в черную мантию покаяния, а затем, отступив, обнажил его блеск.

Эта связь пляжа с островом, позволяющая нам сбежать подальше от туристических троп, основана на безличии – безличаи[97], – бурлящей глуби вулкана.

Я всегда представляю, как эта глубь ходит под водами моря на западе и под океаном на востоке, и пусть мы разбросаны по своим Плантациям, там, внизу, позеленевшие чугунные шары, перекатываясь от острова к острову, проложили общие русла, которые мы откроем, когда придет час, и направим по ним свои лодки. С того места, где я стою, на горизонте видна Сент-Люсия. Так, шаг за шагом, взывая к бескрайнему простору, я протягиваю сквозь море радужный мост.

Нечто похожее я вкладываю и в слово «мы», ставшее стержнем всей этой книги. Что это за «мы»? Общинное, вросшее ризомой в хрупкую связь с неким местом? Или тотальное, вовлеченное в движение всей планеты? Или идеальное, проступающее в пене, что взбивает поэтика?

[94] Державы-угнетатели прекрасно это знают и стараются создавать реальных или мифических «героев»-освободителей, поднимая их на свое знамя. Так возникают мнимые мир-отголоски, и, судя по всему, особенно искусно в их создании западное общественное мнение.

[95] До 1993 года, когда вступило в силу право свободного пересечения границ европейских территорий для их жителей, предусмотренное Единым европейским актом, европейцы скупали здесь землю, даже не приезжая, – через посредников и уполномоченных.

[96] По иронии, «горячими точками» на Мартинике также называют булочные, где продают багеты, круассаны и булочки с шоколадом из зеленовато-серого замороженного теста, доставляемые из Франции грузовыми самолетами. Нужно лишь разогреть их в микроволновке. Для нас это лакомство.

[97] В оригинале: «la désapparence – une désapparance». Для передачи этого места мы воспользовались опытом перевода знаменитой статьи Жака Деррида La différance, в которой неслышимое изменение одной буквы в корректном написании слова la différence (различие) проблематизирует связь между речью (голосом) и письмом (см.: Деррида Ж. Различае / пер. Д. Кралечкина // Ж. Деррида. Поля философии. М.: Академический проект, 2012. С. 24–51). Здесь аналогичное решение Э. Глиссана, знавшего Деррида по его работам и лично, подчеркивает, возможно, безличие слова, а не только его значения. – Примеч. ред.