Поэтика Отношения. Поэтика III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если мы рассмотрим процесс «понимания» людей и идей в рамках западной философии, то обнаружим в его основе требование этой прозрачности. Чтобы «понять», а значит, и принять другого, мне нужно привести его объемный образ к идеальной шкале, отталкиваясь от которой, я могу проводить сравнения и, возможно, выносить суждения. Мне нужно совершить упрощение.

Принять различия – значит перевернуть эту шкалу. Я «понимаю» отличие другого, то есть соотношу его, не прибегая к иерархии, со своей нормой. Я позволяю ему существовать в моей системе. Я создаю его заново. – Но, возможно, нам стоит отказаться от самой идеи шкалы. Отменить любые упрощения.

Не только согласиться с правом на различие, но и пойти дальше – согласиться с правом на непрозрачность, которая означает не замыкание в непроницаемой автаркии, а саморазвитие в нередуцируемой единичности. Непрозрачности могут сосуществовать и сливаться, сплетаясь в ткани, понимание которых должно быть направлено на их текстуру, а не на природу их компонентов. Нужно хотя бы на время отказаться от нашей давней одержимости поиском глубинной сути существ. Подобное начинание, обращенное не к Человечеству, а к ликующему разнообразию человечеств, стало бы примером величия и щедрости. Оно отбило бы наконец привычку мыслить себя и другого дуалистически. Любой Другой – отныне гражданин, а не варвар. «Здесь» и «там» одинаково открыты. Невозможно спроецировать одно на другое. «Здесь-там» – это ткань, в которой невозможно выткать границы. Право на непрозрачность не означает уход в себя, оно может предоставить Отношению реальную основу – свободу.

Мне скажут: «Сначала вы преспокойно запихиваете ваши поэтики в эти воронки непрозрачности, ничтоже сумняшеся заявляете, что гигантская просветительская работа, проделанная Западом, исчерпала себя, а потом топчетесь на своем пятачке и на каждом шагу поминаете Запад». – «Но с чего же начать разговор, как не с той прозрачности, которая вознамерилась нас упростить? Ведь если я не начну с этого, то буду выглядеть, как рассерженный ребенок, который, топая в бессилии ногами, тратит силы на возмущенный лепет. Я начинаю с этого. Что же касается моей идентичности, то с ней я разберусь сам». Необходимо вести диалог с Западом, который к тому же внутренне неоднороден (именно этот аргумент обычно приводят мне, когда я говорю о культурах Единого), дополняя его речь речью тех, кто желает со(з)давать. Разве вы не видите, насколько мы причастны к его будущему?

Обратите внимание хотя бы на рассуждения об уверенной в своем Праве христианской Европе, которая снова сплотилась в обновленной всемирности, претворив свои сильные стороны в «универсальную» ценность и образовав триаду с технологической мощью США и финансовым владычеством Японии, и вы поймете, каким безмолвием и безразличием оказались на ближайшие полвека (если тут уместен подсчет) окружены – и тем самым загнаны в небытие – проблемы, зависимости и хаотичные страдания стран Юга.

Обратите внимание и на то, что Запад сам породил отклонения, которые на каждом шагу противоречили его славному пути. Вот почему он не монолитен и безусловно должен участвовать в общем смешении. Вопрос лишь в том, как будет выглядеть это участие: станет ли оно вкладом в общее дело или, как прежде, примет форму предписаний. И хотя у нас нет иллюзий относительно реалий, сама постановка этого вопроса предполагает изменение вводных условий.

Непрозрачное – не значит «темное», хотя оно может быть темным и может так восприниматься. Оно неупрощаемо и как таковое является самой прочной гарантией сопричастности и слияния. Сегодня мы далеки от непрозрачности Мифа или Трагедии, в которых темнота была призвана исключить, отторгнуть, а прозрачность обращалась к «пониманию». В глаголе «понимать» есть и значение «поимки» – движения рук, окружающих и притягивающих к себе. Это жест взятия и даже присвоения. Мы же предпочтем ему жест со(з)дания, открывающийся тотальности.

Настал момент объяснить, что такое «тотальность», о которой я столько наговорил. Ее идея была превосходно развита в западной философии, но там тотальность склонна к неподвижности. Мы предположили, что Отношение – это открытая тотальность, движущаяся из себя самой. Иными словами, из идеи тотальности, какой она сформировалась, мы изымаем принцип единства. Для нас тотальность не суммирует свои части, так как составляющая ее множественность тотально разнообразна. Выразим то же самое с подобающей непрозрачностью: единственная идея тотальности – препятствие для тотальности.

Мы уже говорили о поэтической силе, которая, по нашему мнению, лучится, в отличие от втягивающего лучи концепта единства: это непрозрачность многообразия, порождающая воображенную прозрачность Отношения. Воображаемое не несет в себе принудительных требований идеи. Оно предвосхищает реальность, не определяя ее априори.

Мысль о непрозрачности отвлекает меня от абсолютных истин, носителем которых я мог бы себя возомнить. Отнюдь не обрекая меня на бесполезность и неактивность, она релятивизирует во мне возможность любого действия и делает меня чутким к пределам любого метода. Что мне делать – вычерчивать арку общих идей, или неукоснительно придерживаться конкретики, закона факта, точности деталей, или смело жертвовать тем, что кажется не столь важным, во имя результата? Мысль о непрозрачности ограждает меня от однозначных путей и необратимых решений.

Что же касается моей идентичности, то с ней я разберусь сам. Это значит, что я не стану сводить ее ни к какой сущности и сделаю всё, чтобы не вмешать ее ни в какой сплав. Пусть местами она кажется мне непонятной – я не буду расстроен; пусть она удивляет меня – я не почувствую себя обманутым. Человеческое поведение по природе своей фрактально; осознание этого, отказ от попыток свести его к очевидной прозрачности, вероятно, поможет облегчить груз, который давит на каждого человека, когда он перестает «понимать» свои собственные мотивы и начинает разбираться в себе. Правила поведения (то, что мы называем этикой, или идеалом, или просто-напросто логической связью) только выиграют – в реальном выражении, – если обойдутся без примеси заготовленной прозрачности универсальных моделей. Правила любого поведения – индивидуального или коллективного – только выиграют, если будут оттачиваться в опыте Отношения. В сплетаемой им ткани только и обретается этика. Любая мораль – утопия. Мораль Отношения может стать таковой, лишь если само Отношение растворится в абсолютной безмерности Хаоса. Остается уповать на то, что Хаос – это порядок и беспорядок, безмерность без абсолюта, судьба и становление.

Таким образом, я могу признать непрозрачность другого, не упрекая его в том, что я непрозрачен для него. Мне не нужно его «понимать», чтобы почувствовать с ним солидарность, чтобы вместе с ним строить и любить то, что он делает. Мне не нужно пытаться стать другим (или другим собой) и не нужно «лепить» другого по своему образцу. Такие проекты метаморфоза – без метемпсихоза – порождены нижайшей гордыней и высочайшей щедростью Запада. Это они определили судьбу Виктора Сегалена.

Смерть Сегалена имела не только физиологические причины. Мы помним, как в последние дни своей жизни он признался, что «отпустил» свое тело, не будучи способен выяснить природу болезни и замедлить угасание. Собрав все симптомы воедино и обратившись к последним достижениям медицины, мы, должно быть, узнаем, от чего он погиб. И, конечно, в его окружении ходили слухи, что он умер от общего истощения. Но лично я считаю, что он умер от непрозрачности Другого, от невозможности довести до конца метаморфоз, о котором мечтал.

Как все европейцы его времени, он был, пусть и неосознанно, отравлен изрядной дозой этноцентризма, но больше, чем кто-либо из его современников, обладал той абсолютной и неисполнимой щедростью, что побуждала его искать себя на дальних берегах, – и потому терзался неизбывным противоречием. Не сумев осознать, что перенос в прозрачность идет вразрез с его проектом и что, напротив, уважение к взаимной непрозрачности помогло бы этот проект осуществить, Сегален героически истощил себя невозможностью быть Другим. Смерть – результат сложения непрозрачностей, потому мысль о ней нас и не оставляет.

Если же непрозрачность ляжет где-нибудь в основание Права, это будет знаком того, что она вошла в политическое измерение. Пугающая перспектива, но, возможно, менее опасная, чем заблуждения, к которым столько раз приводили «достоверные» выводы и «светлые» истины. К счастью, есть чему удержать политические посулы от излишних перехлестов – это не чувство тщетности всего, а понимание пределов абсолютной истины. Как очертить эти пределы, не впадая в скепсис или ступор? Как примирить свойственный любой политике радикализм и необходимое любому отношению вопрошание? Только поняв, что невозможно свести кого бы то ни было к истине, не порожденной им самим в непрозрачности своего времени и места. Государство Платона существует для Платона, взгляды Гегеля – для Гегеля, город гриота – для гриота. Ничто не мешает нам видеть их в слиянии, но не растворяя в магме и не сводя друг к другу. Ведь та же самая непрозрачность вдыхает жизнь в любое сообщество – навсегда связывает нас, навсегда выделяя каждого из общей массы. Согласие всех с непрозрачностью каждого – простейший эквивалент неварварства.

Мы требуем права на непрозрачность для всех.

Разомкнутый круг, опыт Отношения

Приходит время, когда Отношение выражается уже не в теории траекторий, маршрутов, которые то следуют друг за другом, то друг другу противоречат, а в себе самом, через себя – проступая, как плетение ткани, в исчерпывающей тотальности мира.

Мы оставляем позади воображаемое с его проектами, дерзаниями, блужданиями, рискованными бросками в неведомое – пламенной стрелой и беспощадным копьем. Порыв мира, его желание уже не влекут вас вперед в лихорадочной жажде открытий, а множат вас вокруг.

Когда мы наконец, вопреки стольким препонам, приблизились к Отношению и вверились предчувствию его труда, нам нужно деиндивидуировать его, выпустить из состояния системы и дать ему расшириться до набухшего сгустка одной лишь его энергии, а потом найти себя там вместе с другими.

Деиндивидуировать Отношение – значит соотнести теорию с жизненным опытом человечеств в их частных особенностях. Вернуться к непрозрачностям, чреватым всевозможными исключениями, движимым всевозможными расхождениями и живущим причастностью не к каким-то проектам, а к осмысляемой насыщенности жизней.

То, что мы называем миром сегодня, – это не только сближение историй народов, пошатнувшее притязания философий Истории, но и встреча (в нашем сознании) этих историй с материальными реалиями планеты. Катастрофические пожары подхватывают эстафету геноцида; волны голода и засухи возникают на почве самоубийственных политических режимов; воюющие стороны уничтожают всё живое в ошеломляющих масштабах; наводнения и циклоны способствуют международной солидарности, хотя мы не в состоянии ни предотвратить их, ни по-настоящему бороться с последствиями; гуманитарные движения, возникшие в богатых странах, пытаются врачевать зияющие раны стран нищих – раны, порожденные чаще всего безжалостной экономической политикой этих же самых богатых стран; продолжается истребление джунглей, искоренение племен – и так до бесконечности. Потрясение, вызванное в европейском сознании XVIII века Лиссабонским землетрясением, охватило весь мир. Ни одна частная история (счастливая или трагическая, связанная с порабощением или освобождением) не замкнута в пределах своей территории или логики коллективного мышления своей страны. Бедственная участь природы заполонила все разговоры и обострила сознание бедственной участи людей, подтолкнув к ее осмыслению. Можно ли вынести это бесконечное распыление познания? Можно ли от него отвлечься? Только воображение тотальности удерживает нас от полного расстройства. – От расстранствия.

Если мы хотим избежать распыления или нейтрализующей настороженности, которую обычно ему противопоставляем, нам нужно, однако, не только вообразить тотальность, как мы только что сказали, и не только приблизиться к Отношению через смещение мысли, но и сомкнуть воображаемое с тем местом, где мы живем, пусть даже и продолжая странствие. Действие и место необобщаемы.

Говоря об «антильянитэ» («антильскости»), я имел в виду просто-напросто волю – нашу, женщин и мужчин Кариб, живущих там, где мы выросли, – собрать вместе и преломить в себе Острова-Впереди (Ante-Îles)[93], которые делают нас нами и в то же время связывают нас с чем-то далеким. Антильскость – о методе, а не о бытии, она никогда не завершается, не остается для нас позади.

Но если мы, подтверждая труд, проделанный нашими культурами, вливаемся в современность, нам стоит помнить, что одним из ее сквозных мотивов является импульсивное стремление к декультурации. Именно потому, что человечества чувствуют, что их культуры представляют собой элементы (не первичные) всеобщности мир-хаоса, они инстинктивно включаются в антикультурные движения. Им словно бы нужно уберечь эту всеобщность от любой нормативности, которую может в нее привнести идея культуры. (Забавно, впрочем, наблюдать, как мы стигматизируем тот или иной эпизод истории – например, Китайскую революцию, – в то время как аппарат вспыхивающих агентов повсюду насаждает ту же антикультурную упрощенность.) Им словно бы нужно твердо заявить, что культуры не реализуют некие заготовленные гармонии, что истории народов не складываются в единую генеалогию1. Насилие современности антикультурно: оно стремится освободить от любых препон жизненную энергию столкновения культур. Что это – новый виток варварства или прозорливая профилактика варварства упрощения и унификации?

Одна из констант насилия современности состоит в том, что оно считает себя обязанным любой ценой обрести зрелищную форму. Реальное или притворное, оно требует блеска и не может обойтись без услуг вспыхивающих агентов. Низовое насилие – то, что вершится в гетто и нищем захолустье, или насилие невидимой борьбы за выживание – улетучивается, как только намечается решение проблемы. Чернокожие в США, где они беднее всех, чинят тотальное насилие в городских трущобах как раз потому, что они беднее всех, им не хватает на жизнь и у них нет способов решить свои проблемы иначе. Насилие нищеты вынужденно. Насилие же современности, рожденное столкновением культур, – иного рода. Оно подпитывается своим блеском и только ожесточается, получая отклик.

Два телешоу, которые больше всего поразили меня в США, на удивление схожим образом представляют смесь веры, усиливаемой своей зрелищностью, и желания верить, которое примитивность зрелища нисколько не ослабляет. Трансляции матчей по рестлингу имеют целью вовсе не выяснить, кто из соперников сильнее. Они вызывают у публики волны неконтролируемой ярости, лишенной всякого скепсиса. Это не просто звериная жестокость, это нечто гораздо большее – чистое насилие (если можно так выразиться), доведенное до белого каления. Зритель верит в это насилие, в его зрелище, ради этого он и приходит. Приходит с семьей, с детьми. Ему неважно, что за постановкой скрывается обман. Желание лицезреть откровенное насилие сильнее подозрения, что под его маской прячется ненасильственность. Кричащие костюмы рестлеров, мерзейшая брань, изрыгаемая ими во время телеинтервью перед боем и служащая им рекламой, притворный или реальный садизм на ринге – всё это с очевидностью демонстрирует главное правило: шокировать до глубины души.

Не меньше ошеломляет своим затаенным насилием другое телешоу – телевизионная проповедь. Телепроповедники пускают в ход все ресурсы тела: выгодно используют всевозможные позы, подражают экспрессивной жестикуляции чернокожих актеров, плачут, поют, играют на фортепьяно, доводят напряжение до максимума, чтобы потом дать разгоряченным телам и умам расслабиться в сладком блаженстве. Сидящие в студии (а возможно, и телезрители) плачут в унисон, падают в обморок и входят в транс. Постановочный характер проповеди никого не смущает, как не смущают грязные и преступные скандалы, в которых замешаны многие из этих вспыхивающих пасторов. Желание достичь катарсиса пересиливает подозрения в неискренности.

Аскеза через насилие – чтобы вернуться к первозданной чистоте. Надо показать, что ты вверяешь себя насилию, и продемонстрировать его действенность. Это насилие – еще не варварство, но отчаянный его поиск. Варварство (тираническое себялюбие) – следующий шаг. Вот почему в США так распространены личные пожертвования – люди пытаются заслониться от судорожных объятий бездны. Хотя законы о социальной защите по европейским меркам здесь просто смехотворны, нигде в мире призыв к частным пожертвованиям и взносам не встречает такого бурного отклика, порой граничащего с наивностью. Таким образом насилие декультурации в некотором роде оказывается укрощено, одомашнено – загнано в рутину.

Давайте не будем останавливаться на банальном выводе, будто поэтика не гарантирует нам никакого конкретного средства действия. Возможно, она позволяет нам лучше понять, как мы действуем в этом мире. Так, мы понимаем, что наше требование культурной ответственности, неотделимое от политической независимости, нужно соотнести с профилактическим насилием декультурации. Включить в Отношение. Это и называется дефольклоризацией. Фольклорное упрощение (вера, будто лишь атавистические проявления жизни действительно жизнеспособны) подстерегает любые культуры, вне зависимости от их владения технологиями. Чувство причастности современности уводит нас от нее, показывая нам картину отношений – схожести ситуаций или расхождения направлений у нас и у других.

[93] Э. Глиссан обыгрывает неясную этимологию названия Антильского (Карибского) архипелага, точнее – наиболее вероятную ее версию, возводимую к португальскому выражению «ante illa», что означает «остров впереди» или «остров перед», то есть впереди для европейцев или перед неизвестной землей, которую первооткрыватели считали Индией. Для Глиссана это значение, возможно, приобретает еще один оттенок – острова, которые еще ожидают открытия самими их жителями. – Примеч. ред.