Поэтика Отношения. Поэтика III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В бедных странах призывы к тому, чтобы самостоятельно обеспечивать себя продовольствием, обречены на провал, если исходят исключительно из доводов экономики и здравого смысла. Здравому смыслу нет места в запутанных сплетениях мирового Отношения. В большинстве случаев чувства заражены слишком глубоко и привычка к товарному комфорту – даже в условиях самой отчаянной нищеты – укоренилась слишком прочно, чтобы какие-то предписания или заявления политиков могли это исправить. Здесь, как и в других случаях, нам предстоит определить, какие уступки мы можем сделать глобальной тенденции к типизации потребительских товаров (на Мартинике сейчас модно импортировать все продукты из Франции) и что из нового и неиспробованного нам следует предложить в качестве «национальной» продукции.

Именно здесь обретают ценность фантазия и выразительность эстетики земли, очищенной от фольклорной наивности и ризоматически ветвящейся в познании наших культур.

Очевидно, что мы уже не обрабатываем землю с тем же инстинктивным терпением, как раньше, – мы больше не крестьяне. В этой области действует слишком много интернациональных факторов. Человек агрокультуры теперь без оговорок – человек культуры: он больше не может производить просто, по наитию.

Каждый день мы слышим, что работники сельского хозяйства – одни из самых обездоленных. Традиционное одиночество крестьянина усугубляется смутной мыслью о том, что его труд является анахронизмом (если речь идет о развитых странах) или унижением (в странах бедных). Если в развитых странах крестьянин борется за урожайность, снижение налогов и пошлин, ищет новые рынки и избегает перепроизводства, то в бедных странах он борется с пылью, нехваткой инвентаря, эпидемиями и голодом. И там и здесь его сбивает с толку показная технологическая роскошь. Подло было бы изрекать глупые хвалы в адрес крестьянства, когда оно повсюду чахнет. Умрет оно или превратится в запасную рабочую силу для передовых технологий?

Говорят (очередное общее место), что будущее человечества поставлено на карту, если только эти технологии не позволят прежде, чем мы все вымрем, наладить массовое производство искусственных продуктов, чтобы сохранить жизнь самым богатым. Представим, что земля перестанет возделываться, поскольку фабрики синтетической еды будут обеспечивать потребности избранных желудков. Ее будут использовать только для отдыха – такого Путешествия, которое не обременено исследованием и познанием. Земля станет декорацией. Именно это может произойти с нашими странами, поскольку вполне возможно, что подобные фабрики здесь никогда не будут построены (а если и будут – то из-за того, что они производят слишком много вредных выбросов). Мы превратимся в обитателей Музеев неестественной истории. Возрождение эстетики земли может помочь отсрочить этот кошмар – аэрокондиционированный или нет[85].

Мы не сможем повернуть вспять тенденцию к международной стандартизации потребления, если не растормошим чувствительность сообществ, предложив перспективу или, по крайней мере, шанс возобновления эстетической связи с землей.

Как можно оживить эту поэтику, когда наше мировоззрение дрейфует от уже упомянутого отсталого мистицизма к повсеместно проявляющемуся презрению к производству? Эстетика земли, как всегда, выглядит анахроничной или наивной – реакционной или бесплодной.

И всё же с этим барьером, который кажется непреодолимым, нам придется справиться, иначе престижность (вкупе с отравляющей извращенностью) стандартизованного потребления в международных масштабах окончательно перевесит в представлении сообществ удовольствие от потребления собственного продукта. И проблема здесь в том, что такая извращенность выводит из равновесия и истощает. Если вдуматься, страстная любовь к земле, на которой мы живем, – это всегда первый, всегда рискованный шаг.

Эстетика земли? В голодной африканской пыли? В иле затопленной Азии? Среди эпидемий, скрытой эксплуатации, среди мух, облепивших кожу рахитичных детей? В ледяном безмолвии Анд? В дождях, смывающих фавелы и трущобы? Среди камней и колючих зарослей бантустанов? В цветочных ожерельях на шее и в укулеле? В грязевых хижинах, окружающих венком золотоносные шахты? В клоаках городов? В аборигенной разрухе? В кварталах красных фонарей? В опьянении слепым беспорядочным потреблением? В нужде? В лачугах? В беспросветных ночах?

Да. Но это должна быть эстетика потрясения основ, вторжения. Нужно найти полнокровную замену идее «окружающей среды» (которую я называю «округой»), идее «экологии», которые кажутся такими праздными среди этих скорбных пейзажей. Нужно вдохнуть силу горечи и сладости в любовь к земле, которая то вызывает насмешку, то служит поводом для сектантской нетерпимости.

Нужна эстетика разрыва и нового соединения.

Ведь всё стало ясно – и почти всё сказано, – когда мы поняли, что ни в коем случае не нужно опять превращать землю в территорию. Территория – это опора для дальнейших завоеваний. Территория требует установления и легитимации родословной. Территория определяется своими границами, которые нужно расширять. А у земли отныне нет границ. Вот поэтому ее и стоит защищать от любого отчуждения.

Нужна эстетика переменно-непрерывного, постоянно-прерывного.

Самодостаточность поддается расчетам. При условии, что она не ищет опоры в эксклюзивности территории. Это необходимое, но недостаточное условие, чтобы определить те радикальные шаги, которые могли бы уберечь нас от двусмысленности, собрать нас всех в одном пейзаже – преобразить наш вкус, не вынуждая наступать себе на горло.

Мы обсуждаем наши проблемы на безжалостном фоне мирового торгового рынка. Где бы вы ни были, какой бы режим ни объединял вас в сообщество, вам не избежать власти этого рынка. Если этим силам будет выгодно, они будут вас обхаживать. Но это не такие темные силы, которые можно приручить, потакая им, – это скрытые силы, подчиненные неумолимой логике, на которую следует отвечать тотальной логикой своего поведения. Нельзя, к примеру, получать социальное пособие, делая вид, что ты против него. Надо выбрать свой курс. И – возвращаясь к поднятому выше вопросу – никогда не стоит просто соглашаться. Иначе противоречие создает в сообществе (которое из-за этого перестает быть таковым) неразрешимый узел, подрывающий его до самых основ. Вся страна превращается в Плантацию, которая мнит себя свободной в принятии решений, тогда как целиком ориентирована вовне. Товарный обмен (на Мартинике, например, – обмен импортируемых бюджетных средств на экспортируемую частную прибыль) является здесь правилом. Коммерческая деятельность в данном случае поддерживает застой и раскол. Умы изнашиваются, находясь в этом кажущемся комфорте, оплачиваемом ценой неосознанного и нервирующего отупения.

Вот дилемма, которую мы должны разрешить. Мы уже поняли, что категоричные заявления, основанные на давней манихейской риторике освобождения, ни к чему не ведут, а лишь способствуют укреплению стереотипного языка, не имеющего никакой связи с реальностью. Прежде всего нужно реализовать или обойти диалектику всех этих обязательств.

Если мы, например, полагаем, что этнотехника убережет нас от чрезмерного импорта, защитит физическую жизнеспособность страны, сбалансирует потребительские импульсы и укрепит связи между людьми, всецело преданными производству и творчеству, означает ли это, что мы должны вернуться к дотехнической стадии кустарного ремесленничества, возведенного в ранг системы, предоставив другим совершать головокружительные прорывы, от которых нам будут перепадать лишь крохи, издали с восхищением наблюдать за их научными достижениями и заимствовать (но на каких условиях?) плоды их труда? Нам нужно предлагать им взамен не только песок и кокосы, но и результаты нашей творческой деятельности. Чтобы интегрировать наши активы – пусть даже море и солнце – в общий культурный опыт, за который мы все в ответе.

Ни самодостаточность, ни взаимозависимость, ни этнотехника не помогут нам, если все они не будут претворяться в жизнь в расхождении и в то же время в согласии (и связи) с тем, что служит для них образцом, – с многоликим «там», всегда преподносимым здесь, в подконтрольной стране, как некая монолитная необходимость.

Мы боремся с собственными проблемами, не подозревая, что они являются общими для всего мира. На свете нет места, для которого не найдется своего «там». Нет места, где человек не стоял бы перед той же жизненно важной дилеммой. Нет места, где не нужно было бы просчитывать диалектику взаимозависимостей и трудную необходимость этнотехник.

Массовое и преломленное слияние культур ведет к тому, что любое расхождение (с подсказываемой или навязываемой предзаданной нормой) является определяющим, а любое (само)определение – плодотворным расхождением.

Попробуем сжато представить то, чего мы еще не знаем, то, о чем у нас нет пока никакой возможности узнать, – все особенности, все траектории, все истории, все расхождения и синтезы, которые происходят в наших слияниях или являются их результатом. Как китайская, баскская, индийская, инуитская, полинезийская или альпийская культуры нашли свой путь к нам, а мы – свой путь к ним? Что и в каких формах осталось от всех культур, которые исчезли, обратились в прах или были истреблены? Как мы переживаем – еще и сегодня – давление господствующих культур? Какие фантастические скопления жизней, индивидуального и коллективного они нам передают? Попробуем вычислить результирующую величину всего этого. Нам это не удастся. Ощущаемое нами слияние – всегда лишь часть его тотальности. Сколько бы мы ни проводили исследований и сравнений (хотя мы обязаны доводить их до конца), мы никогда не достигнем такого объема знаний, владение которым позволит нам остановиться. Но то, что мы не обладаем знанием об этой тотальности, – не беда. Беда – нежелание ее познать. Что ж, вообразим ее силой поэтики: воображаемое способно придать всем этим всегда определяющим расхождениям полно-смысл. Нехватка поэтики – ее отсутствие или отрицание – вот в чем наша нужда[86].

К тому же мысль об Ином бесплодна без Иного мысли.

Мысль об Ином – это нравственная щедрость, которая побуждает меня к принятию принципа инаковости, к согласию с тем, что мир не монолитен, что существует не одна – моя – истина. Мысль об Ином может жить во мне, не сбивая меня с моего инерционного пути, не «отстраняя» меня от себя самого, не меняя меня в самом себе. Это этический принцип, и мне достаточно лишь ему не противоречить.

Иное мысли сбивает с пути. Тут я должен действовать. Это момент, когда я меняю свое мышление, не отказываясь от его багажа. Я меняюсь и обмениваюсь. Это эстетика турбулентности, этика которой не дана заранее.

Если признать, что эстетика – это искусство постижения, воображения и действия, то Иное мысли – это эстетика, реализуемая мной, вами, чтобы влиться в динамику, которой мы содействуем. Это моя доля эстетики хаоса, это работа, которую нужно проделать, это путь, который нужно пройти. Мысль об Ином иногда – правда, в одностороннем порядке – признается власть имущими; или с болью высказывается теми, кто идет дорогой страдания и освобождения. Иное мысли всегда приводится в движение множеством слияний, где каждый меняется другим и меняет другого.

Здравый смысл подсказывает нам, что мир, где проходит наша жизнь, невероятно разлажен (большинство уверено, что он сошел с ума) и что этот разлад так прямо отзывается в каждом из нас, что мы вынуждены жить либо в беспросветном страдании, либо в каком-то бесконечном перерыве. Мы проживаем день за днем и снова день за днем, как будто мира, который между тем так отчаянно взывает к нам каждый день, на самом деле просто нет. Да, мы притворяемся, что всё нормально. Ведь если бы мы действительно на минуту об этом задумались, то просто бросили бы всё на самотек. Эту банальность я столько раз слышал из разных уст.

Чтобы прервать перерыв, мы и воображаем тотальность, благодаря которой безумие этого мира превращается для нас в мыслимый хаос. Это образ, в который вдыхает жизнь Иное мысли. Это расхождение с предустановленной нормой, а возможно, и с теми нормами и верованиями, которые мы получили в наследство, ничего для этого не делая. Как осуществить это расхождение, для начала не овладев в полной мере тем, что есть в нас и принадлежит нам? Любая зависимость – это порок Отношения, помеха вершимому им смешению. Любая независимость, пусть неудобная и непрочная, по той же причине всегда ценность.

Страдания народов не запирают нас навеки в немой действительности, в голом и мучительно замкнутом присутствии. Иногда они позволяют нам из него выйти, раздвинув границы и воспарив над миром: мысль вырывается из клетки нищеты, разворачивая свое насилие непрозрачности, со(зи)дающее вместе со всем тем насилием, что имеет место в контакте культур. Поэтому даже самая мирная мысль становится насилием, когда воображает непредсказуемые процессы Отношения, избегая в то же время комфортной ловушки обобщения. Это антинасильственное насилие – не ничто, а открытость и творчество. Оно воздает полно-смысл ситуативному насилию маргиналов, бунтарей, девиантов – всех мастеров расхождения.

Маргинал или девиант предчувствует столкновение культур, переживая его грядущие эксцессы. Бунтарь подготавливает это столкновение или, по крайней мере, упрощает его понимание, отказываясь связывать себя какой бы то ни было традицией – даже когда его бунт направлен на защиту традиции, которую унижает или подавляет другая традиция, просто более сильная благодаря имеющимся у нее средствам. Бунтарь отстаивает свое право выходить за пределы; маргинал и девиант самой своей жизнью доводят это право до крайности.

Мы еще даже не приступили к тому, чтобы вообразить или рассчитать результирующую величину всех этих определяющих расхождений, что исходят отовсюду и несут в себе все возможные традиции и все возможные пути их преодоления, – всех этих расхождений, чье слияние отменяет траектории, в конце концов их реализуя.

[85] Аллюзия на автобиографическую книгу Генри Миллера «Аэрокондиционированный кошмар» (1945), содержащую критические заметки о путешествии автора по США. – Примеч. ред.

[86] Отмечу, что это воображаемое представляется мне в виде пространственной формы: я уже говорил о круге (вероятно, в подражание пространственно-временным искривлениям, открытым Эйнштейном), об объеме, о сферичности концептов, о поэтиках и реальностях мир-хаоса, которые воссоздают (с моей точки зрения) образ планеты-матери, некой первозданной Земли. Но материнская забота, как мне, по крайней мере, кажется, не включена в эту символику. Как и идея совершенства круга (которой так дорожили Аристотель и Птолемей).