Поэтика Отношения. Поэтика III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот культурный релятивизм был порой не лишен эссенциалистского оттенка, что отразилось даже на концепциях, которые помогли оспорить господство культур-завоевательниц. Идея Африки как единого целого и теория негритюда (во франкоязычном мире) служат тому примерами, часто именно по этой причине вызывающими споры.

Впрочем, этот релятивизм часто рассматривается и как пример «золотой середины». Он признает разнообразие культур, что, однако, не препятствует образованию иерархии цивилизаций. Или, по крайней мере, стремлению (регулярному или скачкообразному) к прозрачности одного всеобщего мира или одной универсальной модели. И для разума, следовательно, такой релятивизм не является ни тоталитарным этноцентризмом, ни анархией «чистого листа». Неоценимая идея Монтеня была адаптирована к тенденциозной монотонности гуманизма в его новом изводе. Такой релятивизм не имеет отношения к относительному.

Подобно тому как Относительность в пределе предполагала Гармонию Вселенной, культурный релятивизм (ее несмелый и невнятный отсвет) творил в своем восприятии мира глобальную и в конечном счете редуцирующую прозрачность. Созданная таким образом культурная «Лига Наций» была обречена погрузиться в водоворот.

Но на смену догматическому чувству превосходства и хитрым маневрам ложного релятивизма пришло утонченное разочарование, острое ощущение бесполезности всего. В самом деле, если в водовороте всё равноценно, если Земля-тотальность, реализуясь, вырождается в хаос, то какой в этом смысл? Вступление в тотальность, которое должно было вызвать бурный восторг, попахивало упадком империи, и после Второй мировой войны этот привкус, возможно, только усилился под влиянием антагонизма двух римских империй нашего времени – США и Советского Союза, движимых одной и той же наивной верой (часто подтверждавшейся на практике) в свое превосходство над другими народами. Можно было подумать, что любая из них, обладая достаточной властью и деньгами, позволявшими ни о чем не беспокоиться, тихонько бормотала себе под нос: «Сегодня Лукулл угощает Лукулла».

В то же время бедные народы одним своим внезапным появлением на сцене способствовали возникновению новых идей об инаковости, различиях, правах меньшинств и народов. И всё же нам казалось, что все эти идеи не более чем пепел на поверхности кипящей магмы. Мы никак не могли постичь то всеохватное чувство одиночества, обуявшее роды человеческие, которые сталкивались и боролись друг с другом в глобальном пространстве и времени.

Затем из научных озарений постепенно возникла идея о том, что Хаос можно изучать, не впадая в отчаяние, сводящее с ума из-за его нескончаемых трансформаций.

Давайте рассмотрим два направления, в которых ярко и даже остро проявляется сила науки.

Прежде всего это непосредственно технологическое применение, стремящееся реактивировать «проектирующую линейность» и имеющее целью если не добраться до «самой глубины» материи (что, вероятно, ему никогда не удастся), то хотя бы открыть или покорить – что одно и то же – галактические просторы. Технологическое мышление прекрасно понимает, что данная нам Вселенная неисчерпаема, но это его не пугает. Напротив, оно спотыкается о тайну бесконечно малого («первоэлемента»), боясь обнаружить там бездонный предел.

Теория единого поля, созданная Эйнштейном, попыталась перекинуть мостик между двумя измерениями Вселенной и описать их недифференцированное единство. Но, похоже, научный мейнстрим на тот момент отказался поддержать или развить эту теорию и, вернувшись к комфортному эмпиризму, несущему в себе огромный технологический потенциал, сосредоточился прежде всего на «исследовательских прорывах», причем желательно в области бесконечно большого.

Всё чаще эта склонность прослеживается в попытках представить или доказать модель «сотворения мира» (Большого взрыва), на которой можно было бы «основать» всю последующую науку. Старая одержимость родословной обретает новые черты. Линейность восстанавливается. Идея Бога никуда не исчезла. Идея легитимности возрождается. Это наука победителей, презирающих или боящихся ограничений, – наука покорения.

Второе направление, которое таковым не является, бесконечно далеко от идеи покорения; это экспериментальное осмысление (или отслеживание) происходящих процессов отношения между элементами (первичными или нет), которые создают комбинации в реальности. Это наука исследования. Такая «ориентация» подразумевает отслеживание динамики, относительного, хаотичного – того, что, будучи текучим и изменчивым, неопределенно (то есть неуловимо), но безусловно фундаментально и, вполне возможно, богато инвариантами.

На самом деле эти две тенденции подхватывают и усиливают друг друга. Однако первая увековечивает идею стреловой проекции, а вторая, возможно, воссоздает принципы кругового кочевничества. Кроме того, обездоленные области, страны, переживающие абсолютную нищету, отлучены от этого взаимодействия. Но если наука покорения просто «не берет их в расчет» (разве что в качестве жалкого сырьевого придатка), то для науки исследования их наличие конститутивно. Мир-хаос – одна из модальностей Хаоса, предмета этой науки.

И это вовсе не пассивное участие. Пассивности нет места в Отношении. Каждый раз, когда индивид или сообщество пытается определить свое место в нем, и даже когда им приходится за него бороться, они способствуют отторжению общепринятого мировоззрения, вымыванию устаревших правил прежних классицизмов, открывая дорогу новым «отслеживаниям» мир-хаоса.

С точки зрения протяженности/расширения, наука о Хаосе отказывается от власти линейности и воспринимает неопределенность как данность, которая поддается анализу, а случайность – как нечто измеримое. Таким образом, научное познание, смыкаясь с безднами искусства или играми эстетики, развивает одну из граней поэтического, возрождая древнее призвание поэзии быть орудием познания.

Можно понять, почему философии, выросшие из разных «состояний» науки, порождали одно за другим «устойчивые» представления о культурах и их смешениях. Ведь научная мысль всегда предполагает обобщение (под непредвиденным влиянием той самой метафизики, от которой она отмежевалась), неизменно относясь к нему с недоверием (которое подсказывает любая существующая в мире поэтика). В конце концов она научилась понимать обобщение через призму всеобщности, отказавшись от линейности родословной в пользу расширения. Так происходит движение культур.

В широте мир-хаос (несоизмеримое перемешивание культур) имеет непредсказуемые, но угадываемые формы. Мы еще даже не начинали подсчитывать их суммарные последствия: пассивные принятия, бесповоротные отказы, наивные верования, параллельные жизни и множество других форм противостояний и согласий, синтезов, преодолений и возвращений, внезапно вспыхивающих озарений, возникающих из столкновения и разбивающих свои предпосылки, – всю эту текучую, бурлящую, упрямую и, возможно, упорядоченную материю нашего общего становления нам только предстоит обозреть.

Считать ли знаменательным, драматичным или смешным тот факт, что китайские студенты гибли, защищая статую Свободы из папье-маше? Или что в одном из румынских домов ненавистные портреты Чаушеску были заменены на вырезанные из журналов фотографии персонажей сериала «Даллас»? Просто поставить такие вопросы – значит вообразить невообразимую турбулентность Отношения.

Мы едва начинаем представлять себе это грандиозное коловращение. Чем больше оно содействует подавляющему порядку, тем больше вызывает беспорядка. Чем больше исключений оно вызывает, тем больше порождает и притяжений. Оно стандартизирует, но на каждом из узловых сочленений Отношения мы видим мозоли сопротивления. Отношение всё больше учит нас выходить за рамки суждений в туманную непредсказуемость вспышек искусства. Его красота рождается из устойчивого и неустойчивого, из отклонений конкретных поэтик и пророческой силы реляционной поэтики. Чем больше оно унифицирует, вводя в летаргию, тем больше подогревает бунтарское сознание.

Мы не станем применять к этой турбулентности те же подходы, которыми пользуются теоретики и подручные Хаоса. У нас нет компьютеров, способных отследить потоки культур, узловые сочленения поэтик, динамику языков, фазы противоборствующих историй. Стоит ли надеяться, что однажды наше воображаемое представление об Отношении найдет «подтверждение» в формулах, которые мы увидим на компьютерном мониторе? Можно ли акциденцию, составляющую счастье поэтики, представить с помощью микросхем? Можно ли с помощью инструментального анализа и внутри него породнить турбулентности мир-хаоса и Хаоса как такового? Каковы будут последствия такого вторжения?

Любой «вирус» (любая акциденция), по словам Жака Курсиля[78], попадает в информационную систему извне; но не исключено, что он может вырабатываться самой системой. Будь так, это доказало бы, что система «думает», что акциденция в конечном счете заложена в ней самой. И стало бы ценным следствием для защиты свобод, гарантией того, что нельзя навек основать Право на подобной системе. Я бы добавил, опрометчиво ударяясь в гипотезы, что вирус может выявлять фрактальную природу системы, быть знаком вторжения Хаоса, то есть неопровержимым индикатором асинхронности системы. Поэтому мы можем вообразить и еще одну невообразимую ситуацию: когда компьютер, лучший инструмент для анализа Хаоса, окажется захвачен, заселен этим Хаосом. Обращенный внутрь себя Хаос закроет все двери. Он станет Богом. (По крайней мере, если мы не придумаем другие инструменты исследования, не поддающиеся заражению своим объектом.) Упорство аналитического мышления позволяет отодвигать эту перспективу до бесконечности. На самом же деле только человеческое воображение неподвластно заражению своими объектами. Потому что только оно бесконечно диверсифицирует их, в то же время приводя к настоящему взрыву единства. Последний момент познания – всегда поэтика.

Определяющие расхождения

Современное насилие – это реакция обществ на слишком тесный контакт, усугубленный грубостью вспыхивающих агентов Коммуникации. Нелегко отказаться от комфортных временных рамок, которые когда-то обеспечивали плавные преобразования. Города стали местом концентрации скорости и мгновенных откликов. Их механика действует как во вторгающихся, так и в проступающих культурах – как в Нью-Йорке, так и в Лагосе[79]. Трущобы мегаполисов и гетто городков и поселков повинуются одной и той же схеме: жестокая нужда, грязь и одновременно – бессознательная и отчаянная ярость от неспособности «понять» мировой хаос. Власть имущие получают от этого хаоса выгоду, угнетенных он приводит в ярость.

Ускорение контактов отражается и на том полно-смысле, который придается идентичности. Она уже не связана – если не считать некоторых, чаще всего губительных, анахронизмов – со священной тайной корня. Она зависит от того, как общество участвует в глобальных отношениях, насколько оно вписывается в эту гонку, насколько контролирует или не контролирует ее характер и траекторию. Она перестала быть постоянной величиной, теперь это переменная – способность к изменению, управляемому или безудержному.

Прежнее представление об идентичности как корне в тех случаях, когда ее трудно определить или невозможно сохранить, неизбежно приводит в обобщающие убежища универсальности, воспринимаемой как ценность. Это самая распространенная реакция элит в странах Юга, решающих отказаться от трудностей самоопределения. Обобщающе-универсальное их успокаивает.

Напротив, идентичность как система отношений, как способность «со(з)давать» – это такая форма насилия, которая бросает вызов обобщающе-универсальному и требует строгого соответствия местным особенностям. Но подобную систему трудно сбалансировать[80]. Зачем же внутри Отношения существует эта парадоксальная необходимость максимального сближения со спецификой сообщества? – Чтобы избежать опасности увязнуть, раствориться, «застрять» в недифференцированных скоплениях.

Геокультурные ансамбли, возникшие на базе контактов и объединений, также меняются по всему миру относительно быстрыми темпами. Например, ситуации креолоязычных жителей Карибского бассейна и таких же обитателей островов Индийского океана (Реюньона или Сейшел) по-настоящему схожи, но ничто не указывает на то, что ускоренное развитие не повлечет за собой в ближайшем будущем возникновение таких же прочных и радикальных контактов между Карибскими островами и Бразилией или между франкоговорящими и англоговорящими Малыми Антильскими островами – контактов, которые приведут к созданию новых зон реляционного сообщества. Невозможно основать какую-либо онтологию на существовании подобных ансамблей, характеризующихся бесконечной изменчивостью внутри Отношения. Напротив, эта изменчивость свидетельствует о том, что онтологическое мышление больше не «действует», не создает надежного основания, раз и навсегда укорененного в строго заданной территории.

Мы вправе усмотреть в этом движении такой принцип: «Отношение возникает, если взаимозависимые частности, из которых оно складывается, первым делом освобождены от сближения через зависимость».

На смену идеологиям национальной независимости, служившим знаменем борьбы за деколонизацию, постепенно пришло осознание взаимозависимости, царящей в современном мире. Но эта взаимозависимость безусловно предполагает, что все независимости четко определены, завоеваны и поддерживаются в силе. Ведь взаимозависимость выгодна для всех (так как она по-прежнему используется то как предлог, то как уловка) только тогда, когда управляет не какими-то неразделимыми сплавами, а определяющими расхождениями.

Одним из самых драматичных следствий взаимозависимости являются превратности эмиграции. Идентичность, понимаемая как корень, обрекает эмигранта (особенно во втором поколении) на терзания внутреннего раскола. Поскольку на своей новой родине эмигрант чаще всего оказывается отверженным, он вынужден совершать немыслимые усилия, чтобы примирить свою прежнюю и новую принадлежность.

Этой участи не избежали, несмотря на французское гражданство, большинство антильцев, живущих во Франции и участвующих в общем движении формирования там эмигрантского сообщества (из бывших жителей Магриба, португальцев, сенегальцев и т. д.). В результате невероятного исторического поворота лидеры антильской диаспоры во Франции приезжают на Мартинику и уверяют, что в конечном итоге нет ничего неподобающего в том, чтобы иметь французское подданство.

[78] Жак Курсиль (1938–2020) – французский лингвист, семиотик (среди прочего, автор ранних работ на скрещении лингвистики и исследований искусственного интеллекта), трубач и композитор африканского происхождения, видный деятель фри-джаза и антиколониального движения, друг и соратник Э. Глиссана. В 1995–2005 годах жил и работал на Мартинике.

[79] Проступающими я называю культуры, у которых нет ни официальных, ни импровизированных средств вторжения в общемировые потоки Коммуникации.

[80] В западных эстетиках от этнопоэтики до гео- и космопоэтики усилилась тенденция к теоретизированию, якобы выходящему за рамки понятий или масштабов идентичности.