Поэтика Отношения. Поэтика III: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Суммируя то, что нам известно о различных видах идентичности, мы получим следующую картину:

Идентичность-корень:

– отдаленно основывается на представлении, мифе о сотворении мира;

– освящена скрытым насилием родословной, с необходимостью следующей из этого основополагающего события;

– широко одобряется благодаря своим претензиям на легитимность, что позволяет сообществу заявить свое право на владение землей, которая тем самым превращается в территорию;

– сохраняется, проецируя себя на другие территории, завоевание которых она считает своим правом, и проектируя знание.

Таким образом, идентичность-корень укоренила в человеке его представление о себе и о территории, побудив при этом к мысли о другом и о путешествии.

Идентичность-отношение:

– связана не с сотворением мира, а с осознанным и противоречивым опытом контактов между культурами;

– дана в хаотических переплетениях Отношения, а не в скрытом насилии родословной;

– не предусматривает никакой легитимности как гарантии своего права, а циркулирует в новой широте;

– представляет землю не как территорию, с которой можно устремляться на новые территории, а как место, где «со(з)дают», а не «со-бирают» (com-prendre).

Идентичность-отношение превозносит идею странствования и тотальности.

Таким образом, реляционный шок отзывается на нескольких уровнях. Когда нетерпимость одной вековой культуры соприкасается с нетерпимостью другой, следующее за этим насилие влечет за собой священное по существу взаимоисключение, после которого трудно предвидеть какое-либо примирение в будущем. Когда явно составная культура вроде мартиниканской соприкасается с другой (французской), которая когда-то «входила» в ее состав и до сих пор оказывает определяющее влияние, но уже не радикально, а путем ассимилирующей эрозии, насилие проявляется вспышками, как будто оно не уверено в себе. Для мартиниканцев это насилие не укоренено в священном характере территории и родословной. Это тот случай, когда надо как можно точнее определить суровые требования местной специфики. Ведь составная культура, находящаяся в изнуряющем соприкосновении с замаскированной колонизацией, необычайно хрупка.

Не проще ли смириться? Не лучше ли приукрасить свое отчуждение, оставшись в удобном положении принимающего помощь и сохраняя видимость самостоятельного принятия решений? Именно в этом пытаются убедить себя технократические элиты, обученные управлять ситуацией обманки, чтобы потом внушить свое убеждение народу Мартиники. Их задача упрощается тем, что они создают видимость примирения, гуманного участия, реалистичной заботы о конкретном улучшении ситуации, не говоря уж о радостях потребительской вседозволенности и о реальных преимуществах маргинального положения, когда бюджетные средства (французские или европейские) используются (но в интересах французских или европейских компаний, которые становятся всё более заметными в стране, или в интересах кланов беке, оставивших плантации и занявших места в непроизводственном секторе, тем самым идейно примкнув к этой элите) для того, чтобы принести достаточно большому числу людей удовлетворение и еще большему числу подарить надежду[81].

И правда, в таком контексте удается избежать безграничного священного насилия и избавить себя от насилия абсолютной нищеты, с молниеносной скоростью распространяющейся на половине территории планеты. Остается лишь затаенное, вспыхивающее от случая к случаю насилие, через которое сообщество конвульсивно проявляет свое недовольство. Недовольство чем? Да тем, что ему приходится потреблять мир, не участвуя в нем, даже не имея о нем представления, не имея возможности предложить ему что-то кроме туманной проповеди обобщающей универсальности. Привилегированное недовольство.

Однако травматическая реакция не является здесь (на Мартинике) единственной формой сопротивления. В этом неатавистическом обществе утвердились три объединяющие точки: связь с природной средой – Карибами; защита народного языка – креольского; защита земли, мобилизующая всех. Три способа протестного существования, три культурных рефлекса, не лишенные двусмысленности, но связывающие строгое требование специфичности не с нетерпимостью корня, а с экологическим мировоззрением Отношения.

Помимо забот, связанных с так называемой окружающей средой, экология обнаруживает в себе импульс, заставляющий людей расширить прежнее представление о священной Территории на всю планету. Таким образом, экология имеет двойную направленность: либо она рассматривается как ответвление этой священности – в таком случае мы переживаем ее мистически; либо указанное расширение несет в зародыше критику представления о территории как чем-то священном или исключительном – и тогда экология превращается в политику.

Политика экологии касается истребленных народов или тех, которым – как народам – грозит исчезновение. Не признавая священной нетерпимости, эта политика оживляет реляционную солидарность всех земель и всей Земли. Основой права здесь является сама солидарность. Остальные соображения просто отметаются.

Например, не утихают споры о легитимности «владения» землей на Антильских островах. Согласно таинственным законам корня (то есть родословной), единственными «владельцами» архипелага являются карибы или их предшественники, которые были истреблены. Принуждающая сила священного всегда заставляет искать первых обитателей территории (то есть тех, кто ближе всего стоит к первоначальному «сотворению»). Если так, то карибскими землями должны владеть карибы и араваки – или другие, еще более древние, а значит, более легитимные и «определяющие» народы? Резня индейцев, которая с корнем вырвала все святыни, давно уже лишила смысла эти поиски. С тех пор антильские земли потеряли возможность стать территорией, оставшись ризоматической землей. Да, земля Мартиники не принадлежит в абсолютном, коренном смысле ни потомкам завезенных африканцев, ни беке, ни индусам, ни мулатам. Но именно то, что стало следствием европейской экспансии (истребление доколумбовых народов, ввоз нового населения), и лежит в основе нового отношения к этой земле: не освященного абсолюта онтологического владения, а реляционной сопричастности. Те, кто пострадал от жестокости этой земли, кто, возможно, не доверял ей, кто пытался даже бежать отсюда, чтобы забыть о своем рабстве, тоже начали выстраивать с ней новые связи, в которых больше нет места священной коренной нетерпимости с ее сектантской исключительностью.

Экологический мистицизм опирается на эту нетерпимость. Это реакционное, а значит – бесплодное, видение земли; оно недалеко ушло от петеновского «возвращения к земле»[82], которое инстинктивно стремилось лишь к возрождению власти традиции и самоотречения, апеллируя при этом к рефлексу самоизоляции.

В западных странах эти два вида экологии (политический и мистический) объединяются в действии. Однако нельзя игнорировать различия между ними. Если мы не сможем признать и оценить эти различия, то будем обречены в своих странах слепо копировать практики, навязанные западным общественным мнением или занесенные в наши края благодаря стандартизированной моде, – как, скажем, утренние пробежки или пешие прогулки.

Именно к такой аксиоме (не данной нам априори) мы приходим всякий раз: чтобы избежать смертельной неразличимости ассимиляций, недостаточно провозгласить свою специфичность – ее еще надо воплотить в действия и лишь потом вливаться в общий вектор.

Но эта аксиома – ввиду того, что она не дана нам априори, – трудноприменима. Возникает опасный баланс между познанием себя и практикой другого. Если мы должны отказаться от нетерпимости, то почему бы не пойти сразу на все уступки? Если уж идти в своей свободе «до конца», почему мы не вправе доказать ее через радикальное отрицание Иного?

У каждой из этих дилемм есть своя предпочтительная область приложения. Например, бедным странам необходимо быть самодостаточными в продовольственном и экономическом плане. То же самое можно сказать об определении независимости как ощущаемой или желаемой. Или о внедрении этнотехники как инструмента самодостаточности. Никогда еще обязательства не носили в реальности столь случайный характер.

Наперекор стандартизации, извращающей чувства людей, стертые приемами и продуктами международного обмена, добровольного или навязанного, необходимо обновить видение и эстетику связи с землей.

Но поскольку чувствительность уже в значительной степени перенаправлена процессами обмена, будет нелегко добиться того, чтобы продукты с большой реляционной нагрузкой – такие, как кока-кола, пшеничный хлеб, сливочное масло, – были заменены (здесь) ямсом, плодами хлебного дерева, чтобы снова возобновилось производство маду, маби[83] и других «местных» продуктов. Тем более что такие продукты, достоинство которых заключено в их недолговечности, не поддаются хранению и консервации, являющейся одним из секретов крупномасштабной торговли. Стандартизация вкуса искусно направляется индустриальными гигантами.

Многие мартиниканцы скажут вам, что в детстве ненавидели плоды хлебного дерева (дешевый овощ, уже поэтому тесно ассоциируемый с образом бедности, глубокой нищеты), однако те, кто долгое время жил вдали от своей страны, с возрастом, напротив, приобретают к нему устойчивый вкус. Любой опрос покажет ту же картину среди нынешних мартиниканских детей. С недовольным фырканьем они отвергают саму мысль о плодах хлебного дерева и с наслаждением мечтают о копченой колбасе. В странах, где правит его величество импорт, дети сбиваются с пути первыми.

Я заметил, как кто-то, пытаясь критиковать мартиниканских писателей, выражающих свое видение реальности в поэтике языка, пересыпанного креольскими словечками, презрительно назвал их дашинистами (от названия корнеплода дашин[84] – еще одного из местных овощей). Такими же негативными характеристиками клеймится любая продукция, не подвергшаяся международной стандартизации и не принесшая себя в жертву обобщающе-универсальному.

В богатых странах, где импорт так или иначе уравновешивается экспортом и, соответственно, иностранные товары, предлагаемые потребителю, в конце концов, пусть не без труда, оказываются в одной плоскости обмена с местными продуктами, соблюсти баланс проще. Товары международных компаний оказывают не столь сильное воздействие на чувства людей, они не так уж неумолимо «желанны».

[81] Мартиника, слаборазвитая страна с 40-процентной безработицей, в нынешнем году (1990-м) потребила 1,3 тонны иранской икры (поставленной из Франции) и шампанского на 40 миллионов франков; на 320 тысяч жителей приходится 173 тысячи автомобилей. Как сказала телеведущая, радостно озвучившая эти цифры: «А в следующем году у нас всё будет еще лучше!»

[82] Имеется в виду провозглашенная в 1940 году лидером Вишистской Франции маршалом Петеном «Национальная революция» – программа возврата страны к «традиционным ценностям», один из лозунгов которой звучал «Назад к земле!» и призывал французов вернуться из городов в деревни и заняться сельским хозяйством. – Примеч. ред.

[83] Маду – сладкий напиток из листьев (первоначально) и плодов цитрусовых. Маби – горьковатый напиток из коры, плодов и листьев одноименного дерева (Colubrina elliptica, солдатское дерево) с сахаром и ароматизаторами. – Примеч. пер.

[84] Дашин (колоказия съедобная, таро, китайская капуста) – многолетнее растение, происходящее из Южной Азии. В пище используются его клубни (обычно перемалываемые в муку) и молодая зелень.