Потом поднял на меня глаза — не с осуждением.
С сожалением.
— То, что проклятие снять невозможно, — сказал он тихо. — Оно не просто в кости. Оно — в крови. В душе. Оно… живёт... Своей жизнью. Внутри нее!
Да! Какое точное слово! Живет!
Как и яд в его бокале.
Как и ложь на моих губах.
Как и то, что я чувствую к генералу — не как к спасителю, а как к мужчине, чьё доверие я предаю с каждым глотком.
Проклятие не убивает тело.
Оно живет и упорно убивает надежду.
А я уже давно перестала верить, что заслуживаю быть спасённой. Особенно после того, что я сделала.
— Есть ли шанс? — спросил генерал, и в его голосе прозвучало то, чего я не слышала ни разу: надежда и просьба.
Доктор покачал головой.
— Увы… Оно не снимается. Понимаете, у каждого проклятия есть… скажем так, что-то вроде ключа. Что-то вроде “что нужно сделать, чтобы его снять”. И обычно ключ легко определяется…
Доктор посмотрел на испорченный медальон с сожалением. От медальона все еще шел черный дым, словно он был отравлен.
— Но здесь нет ключа, — вздохнул доктор, пряча медальон в салфетку, словно он заразный. — Тот, кто бросил проклятие, делал это навсегда. Не давая ни единого шанса.
Слова «навсегда» ударили в виски, как ледяной гвоздь.
Я крепко, до боли в руках, схватилась за край кровати — не чтобы опереться, а чтобы не закричать.
В груди что-то лопнуло. Не сердце. Надежда.
Та самая, что шептала: «Лиотар снимет проклятие. Всё будет хорошо. Ты выживешь и будешь свободной от этой боли!».
В горле пересохло. Я не верила своим ушам. Мне просто не хотелось верить!
— В своей жизни я видел всего два таких. Вы — третье, — покачал головой доктор. Его взгляд, полный жалости, резанул мне по сердцу. — Мне очень жаль, мадам.
«Он обещал… — прошептала я про себя, будто пытаясь убедить не доктора, а самого себя. — Он сказал: “Как только всё закончится — я сниму заклинание. Обещаю!”
Но если проклятие навсегда, значит, он лгал?
Или… или он тоже верил в ложь?
А если он лгал… то зачем я сыплю яд в бокал того, кто единственный… не бросил меня?
Доктор собрал свои вещи. Помощник — с трясущимися руками — поднял саквояж.
— Простите, — прошептал доктор уже у двери. — Я бы помог… если бы мог. Разумеется, я поищу способы… Если что-то станет известно, я непременно сообщу. Всего хорошего…
Когда они ушли, в комнате повисла тишина.
Не пустая.
Тяжёлая.