Я не спала всю ночь.
Не потому что боль в ноге не давала покоя — она уже притихла, как зверь, уставший рвать клетку.
А потому что Альфред не выходил у меня из головы.
«А что, если он скажет, что за всем этим стоит мой муж?»
Эта мысль вертелась во мне, как нож в ране. Я ворочалась с боку на бок, цеплялась за край одеяла, будто это могло удержать меня от пропасти, которая зияла прямо под кроватью.
Если генерал узнает правду…
Если он поймёт, что я — не жертва, а соучастница…
Он не просто вышвырнет меня в снег.
Он заставит меня чувствовать, как умирает доверие.
А это хуже любой магии Лиотара.
К утру я была близка к бегству.
Не в смысле «собрать вещи и уехать».
В смысле — выскочить в окно, бежать по снегу босиком, лишь бы не смотреть ему в глаза, когда он произнесёт: «Ты тоже была в этом замешана?»
Но служанки вошли раньше, чем я успела решиться.
Тихие, как тени, с горячей водой и травяным отваром. Они помогли мне искупаться, вытерли кожу мягким полотенцем, надели платье цвета утреннего тумана — лёгкое, без корсета, будто знали: сегодня мне нужно дышать, а не играть роль.
Когда я вышла из ванны, дрожащая и чистая, как новорождённая, дверь открылась.
Он стоял в проёме.
Генерал.
В тёмном камзоле, с расстёгнутым воротом, будто и он не спал всю ночь. Его лицо — бледнее обычного, глаза — впавшие, но не от усталости.
От чего-то другого.
От тишины, которая теперь жила между нами.
— Пройдёмся? — спросил он, и голос его был тише, чем шелест шёлка на моих плечах.
Я кивнула.
Он протянул руку.
И в этот миг моё сердце сжалось так, что боль в ноге показалась детской шалостью.
— Я… я сама, — выдохнула я, отводя взгляд.
Он замер.
Потом медленно опустил руку.
— Конечно, — сказал он. — Ты сильнее, чем думаешь.
Я сделала шаг. Потом второй.