Генерал стоял в проёме — высокий, в алой ткани власти, с лицом, выточенным из камня, но с глазами, в которых всё ещё теплилась та самая тревога, что подняла меня из снега.
Он не смотрел на меня.
Смотрел в коридор — туда, где, должно быть, стоял слуга, осмелившийся заговорить.
— И впредь! — голос генерала был твёрд, как клинок, но не жесток. Скорее — предупреждающе. — Никаких напоминаний о том инциденте. Я запрещаю говорить или напоминать нашей гостье о том, что с ней случилось.
Он сделал паузу.
— Кто осмелится ослушаться — будет рассчитан.
Слова повисли в воздухе, как приговор.
Но не мне.
За меня.
Я опустила глаза.
Горло сжалось так, что я не могла дышать.
Это была не защита. Это было… признание.
Он не просто приютил меня.
Он взял меня под свое крыло.
Как свою. Как ту, чью боль нельзя обсуждать за спиной, чьё падение нельзя превращать в сплетню для кухонь и чердаков.
А я… Я только что сыпала яд в его бокал.
Слёзы подступили — горячие, предательские.
Я сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать.
Чтобы не вскочить и не вырвать бокал из его будущего.
Генерал вошёл. Закрыл дверь. Подошёл к столу.
Сел. Взял ложку. Начал есть — спокойно, будто ничего не произошло.
Будто не знал, что в этом доме только что умерла честность.
Я потянулась к своему бокалу. Сделала глоток.
Вино было горьким. Не от вкуса — от того, что я теперь знала: оно пахнет ложью.
Он взял свой бокал.
Поднёс к губам.
И в этот миг комната изменилась.
Не резко. Не с треском.
Тонко. Почти незаметно.
Свечи на столе вдруг заплясали — не от сквозняка, а от невидимой магии, которая начала действовать.