Если он сейчас коснётся губами моей шеи — я не отпряну.
А заплачу от того, что это не ложь.
Что это — правда, которую я не имею права чувствовать.
Сейчас мне казалось, что если он прошепчет: «Я хочу тебя», — я не смогу устоять.
Не потому что забуду клятвы.
А потому что впервые за всю эту жизнь я почувствовала — я хочу быть желанной. Не полезной. Не красивой. А желанной.
— Ты не должна бояться, — прошептал он в волосы. — Я не позволю тебе упасть.
Я закрыла глаза.
И в этот миг тело предало меня: оно уже принадлежало ему.
Не сердцем. Не словом.
А той самой дрожью в коленях, сбившимся пульсом, судорожным дыханием.
Не как гостья.
Не как жена Алуа.
А как та, у которой дрожат колени от одного его взгляда.
Но генерал отстранился.
Резко.
Как будто вспомнил, кто мы есть. Я видела, как он тяжело дышит. Как непросто было разрушить плен объятий.
— Хватит на сегодня, — сказал он, голос стал холоднее. — Ты устала.
Он вышел, не обернувшись.
А я осталась, задыхаясь от желания. От стыда. От мук совести.
Сердце билось так сильно, так, что я ощущала его не в груди, а в горле — твёрдым, колючим комом.
Пальцы онемели.
В ушах звенело — не от тишины, а от того, что кровь хлынула к голове, вытесняя всё, кроме одного: «Он скажет. Он скажет. Он скажет”.
Я опустилась на край кровати, прижав ладони к щекам.
Они горели.
Все внутри горело.
И вдруг — стыд.
Глубокий, липкий, как смола.
Потому что я желала его.
Не как спасителя.