И сейчас… Генерал всё ещё держит мою руку, как будто я — не часть этой боли.
А исцеление.
И мне было горько от мысли, что именно эта рука высыпала яд в его бокал. Что именно эти пальцы, сейчас тёплые от его прикосновения, были орудием той самой лжи, которую он так ненавидел в своей невесте.
А если я скажу ему правду?
Нет. Он не простит. Не потому что я отравила его.
А потому что я заставила его поверить — в то, чего не было.
А он… Он верил так искренне, что мне стало стыдно дышать.
— Прости, что потревожила воспоминания своей болью, — прошептала я, не зная, за что именно прошу прощения.
Он не ответил сразу. Потом — тихо, почти ласково.
— Как только король женился, её удалили со двора. Да, его величество не обошёл её милостью. Но в её глазах, привыкших к большему, его милость была лишь жалкой подачкой в виде титула, старенького графа Алуа, поместья и денег. Она ведь мечтала стать королевой. А вместо этого оказалась обречена прозябать в провинции. Без права на посещение дворца.
Я подняла на него глаза.
И впервые за долгое время позволила себе надеяться.
Пусть даже эта надежда — ложь.
Пусть даже она — последний глоток воздуха перед падением.
Но пока он смотрит на меня так — я не упаду.
Я буду держаться.
Даже если ради этого мне придётся предать саму себя.
Глава 63. Вопрос
Он сказал: «Ложись спать».
Я не ответила. Не услышала. Точнее, услышала, но не сразу. Слова утонули в шелесте страниц, в треске поленьев, в метели за окном…
А потом — вернулись. Как напоминание: ты не одна. Ты — здесь.
А я не могла просто взять и уснуть.
Не потому что боль в ноге жгла, как угли в груди. Не потому что за окном метель снова завыла, будто напоминая мне о том овраге, где я умирала в одиночестве.
А потому что, если я закрою глаза — я снова увижу его лицо.
Лиотара.
Того, кто целовал мне ладони утром… и сломал мне кость вечером.
Генерал молчал. Он смотрел на меня, а я боялась, что сейчас он увидит не ту, что сидит в кресле с книгами и тростью, а ту, что дрожит в глубине души, куда никто не заглядывает.
— Ложись рядом, — сказал он наконец. Не приказом. Почти мольбой.
Я не ответила. Просто встала. Медленно, будто каждое движение — исповедь. Подошла к кровати и легла на край, будто боялась потревожить его покой.
Он подтянул меня к себе — не резко, не как хозяин, а как тот, кто боится, что ты исчезнешь, если отпустишь. Его тепло врезалось в мою кожу, будто пыталось выжечь из неё последний холод оврага.