Я не говорю, что нужно пересмотреть весь состав работников той или другой республики, что нужно выгонять всех правых. Я считаю только, что у нас есть султан-галиевщина, с которой нам бороться нужно, от которой нам нашу партию обязательно нужно очистить, иначе, товарищи, следующая часть резолюции, которая гласит о том, что нужно вести работу на местах, что нужно там воспитывать коммунистические элементы, эта часть резолюции сведется на нет. Молодые товарищи, вполне коммунистически настроенные, но еще неустойчивые, только начинающие разбираться, — они относятся с определенным уважением к своим старшим товарищам, которые имеют порою пятилетний стаж, как Султан-Галиев. Они даже печатают его портреты наравне с портретом тов. Ленина. И когда приходит такой человек, не правый и не левый коммунист, а заядлый контрреволюционер, и старается разжечь молодежь, посеять смуту и толкает эту молодежь на шовинистический путь, тогда мы должны положить этому конец.
Итак, товарищи, я хочу сказать вот что: у нас есть Султан-Галиев и султан-галиевщина, сознательная контрреволюция в рядах нашей партии, а к ней примыкает ряд группировок, которые в силу целого ряда причин (и нашего великодержавного шовинизма, и в силу старого наследия, и так называемого торгового капитала, о котором так много говорил один товарищ), создают единый фронт, начиная с Султан-Галиева и кончая басмачеством. Я хочу только еще подчеркнуть, что к этой резолюции обязательно нужна поправка о том, что мы должны очистить свои ряды от таких элементов и должны показать, что недопустимо коммунистам соединяться с беспартийными против коммунистов же. А если мы этого в резолюции не скажем, мы этим самым посеем среди молодых товарищей полное недоумение. Этого, товарищи, быть не должно, иначе мы никогда не справимся с теми задачами, которые перед нами стоят, никогда не воспитаем нового поколения коммунистов и всегда будем через каждое полугодие сталкиваться с этим вопросом, всегда будем говорить, но дело не продвинется вперед.
Еще, товарищи, одну фактическую поправку. Вчера здесь тов. Халиков в своем выступлении заявил, что представитель ЦК на партийной конференции в Башкирии, тов. Петерс, заявил, что в Башкирии, нет совершенно никакого русского шовинизма, а исключительно башкирский шовинизм. Товарищи, я заявляю, что это не верно и категорически против этого протестую. Тов. Петерс говорил о том, что башкирские работники прислали в ЦК письмо, где указывали на все притеснения, которым они подвергаются со стороны русских коммунистов. Конференция этого не подтвердила. Не было ни одного выступления на конференции, которое бы подтвердило, что здесь есть притеснение, что здесь есть господство русского шовинизма. Дальше тов. Петерс указывал, что материалы и фактические данные, которые были на конференции, не подтверждают тех жалоб, которые были направлены в ЦК и, наконец, по одному тому тов. Петерс уже не мог этого говорить, что резолюция, принятая по докладу Областного Комитета, в которой говорится, что Областной Комитет должен бороться и с проявлением русского шовинизма, и с проявлением шовинизма башкирского, вырабатывалась при участии тов. Петерса. Он это говорил. Он не мог говорить о том, что у нас там не существует русского шовинизма.
Троцкий. Товарищи, я думаю, что мы поступили совершенно правильно, когда вопрос о деле Султан-Галиева поставили первым пунктом порядка дня, потому что здесь уже из прений выяснилось, что некоторые товарищи понимают это дело или подходят к нему, так сказать более юридически, в частности, только что говоривший тов. Нимвицкий, который здесь занимался анализом того, откуда поступали деньги на агитацию Султан-Галиева и прочее, что совершенно не лежит в плоскости настоящего партийного совещания. Большинство ставит вопрос вполне правильно, т. е. политически. Но совершенно ясно, что если бы только у двух-трех-пяти товарищей было предположение или опасение, что вопрос здесь ставится не в плоскости партийно-политической, а в плоскости, так сказать, следственной, то это нам совершенно испортило бы всю работу по обсуждению основных вопросов нашей конференции. Поэтому очистить поле нашей работы от наиболее тягостных моментов было первым делом, первой задачей.
Здесь рассуждали о том, что такое Султан-Галиев. Есть ли искаженное проявление национальной тенденции или прямая измена? Султан-Галиев захвачен в известный момент деятельности, когда эта деятельность приняла явно изменнический характер. Это несомненно. Но эта измена, — на какой почве она выросла? Обстояло ли дело так, что турецкое посольство скажем, послало своего агента, который, притворяясь коммунистом, вкрался к нам в доверие и затем стал заниматься контрреволюционной работой? Если бы здесь так обстояло дело, то, конечно, незачем было бы утруждать наше собрание рассмотрением этого эпизода. Но нет, дело обстоит иначе: Султан-Галиев, занимая определенную позицию внутри партии, эволюционировал и ожесточался на почве этой своей национальной позиции и перешел ту грань, где недозволенная фракционная борьба превращается уже в прямую государственную измену. Вот в чем суть дела. Именно поэтому Султан-Галиев очень ярко представляет ту опасность национального уклона, о которой многие здесь уже говорили. Мы берем Галиева именно в этой его политической эволюции. До какого именно пункта он дошел, т. е. какая уголовная статья соответствует его действиям в тот момент, когда он был арестован, — не этот вопрос нас здесь интересует, а вопрос о том, каким образом Галиев дошел до измены, — вот что нас интересует прежде всего. Здесь причина двойная. Во-первых, несомненно, общая, основная причина: старое положение татар, вообще тех национальностей, которые были угнетаемы, невозможность для нас за эти годы — и по вине нашей и по беде — исправить это положение, невозможность, в силу трудных условий, завоевать вполне за этот срок доверие угнетенных ранее национальностей, выразить новый режим полностью в учреждения и т. д. А другая причина, ближайшая, — та, что в среде тех товарищей, с которыми Султан-Галиев находился в ближайшем общении, он не встречал необходимого противодействия, он не находил необходимого сопротивления (Голоса: Правильно). Вот вам доказательство. Некоторые татарские товарищи приезжали сюда делегацией выяснять вопрос о Султан-Галиеве, хлопотать за него. Были и у меня, тов. Енбаев и другие. Я с ними по этому поводу об’яснялся. Я говорил: либо здесь, товарищи, ошибка, т. е. просто документ кто-нибудь подделал, — тогда надо всем нам поспешить выяснить ошибку. «Может быть это плохой перевод с татарского», — говорили они. (Я написал в соответственные учреждения, что вот приехавшие товарищи могут помочь проверить перевод. Оказалось, что преступные письма писались по-русски). Хорошо. Либо ошибка, говорю я, либо верно. Если верно, то по законам гражданской войны мы Султан-Галиева в 19-20 гг. расстреляли бы наверно. Они говорят: да, конечно. Считаете ли вы возможным (тогда этих документов у меня не было, а были лишь первые устные сведения), считаете ли вы вероятным, спрашиваю я тов. Енбаева и других, или хотя бы только психологически возможным, политически, что Султан-Галиев мог пожелать вступить в сношения с басмачами? Тов. Енбаев говорит: «абсолютно исключено». Политически, говорю, вы были с ним солидарны? — Он отвечает: «в общем и целом — да», т. е. принадлежали к одной тенденции. — И вы считаете невозможным, чтобы он дошел до такого преступления? — «Невероятно, нет». Таков был ответ. — Что этим я хочу сказать, товарищи?
Хочу ли я сказать, хотя бы в далекой степи, или хочу ли я кому-нибудь позволить — на основании моих слов заключить, что я отождествляю в какой бы то ни было степени политическую линию тов. Енбаева с султан-галиевщиной? Ни в коем случае! — Что я хочу сказать? Я хочу сказать, что на этом фланге, на фланге национализма, у т.т. Енбаева и других не было достаточной бдительности и достаточной чуткости, — вот что я хочу сказать. Они больше реагировали на одну беду, которая есть, несомненно, подавляющая, преобладающая и основная — великодержавничество! — но не развили в себе чуткости по отношению к той опасности, которая, с другой стороны, может подорвать работу, т. е. туземного национализма. И в ярком обнаружении этого — значение дела Султан-Галиева. Оно ставит надолго столб, напоминая, что у этого столба начинается обвал. Да, этот столб предостерегает товарищей национальных коммунистов от величайших опасностей. Политика нашей партии, поскольку она может быть в своем практическом проявлении ошибочна в том или другом случае, или даже делать общий уклон на 5 или 10 или более градусов не туда, куда нужно. Политика партии должна и может поправляться только на основании доверия к силе своей партии, к ее добросовестности, к ее внимательному отношению к нациям, угнетавшимся раньше, — только партийными же путями можно линию партии выпрямлять. Если внутри партии этого доверия нет, тогда все рушится и тогда, вместо партийной границы, получается систематический обвал, в который многие могут обрушиться. Нужно, поэтому, твердо усвоить, что дело Султан-Галиева ставит крепкий столб на определенном участке партийной границы. Я думаю, что в этом смысле нам нужна поправка к резолюции, и набросок такой поправки я предложил.
Я думаю — и опять таки я не хотел бы тут быть ложно понятым, и буду всячески противодействовать, если бы мои слова захотели истолковать в смысле юридического «вменения» — я думаю, что если тов. Фирдевс правильно говорит, что из того, что Султан-Галиев переписывался с рядом работников, которых он считал настроенными оппозиционно к господствующей линии в национальном вопросе или ее местному проявлению, видя в них более или менее надежных единомышленников, если он обращался к ним с письмами и некоторые ему отвечали, — то это вовсе не значит, что они шли или были внутренне способны на действия, означающие измену революции. Но этой юридической постановкой дела нельзя ограничиваться. Я думаю, что некоторым из товарищей — я говорю это так общо просто потому, что не знаю персонального состава достаточно близко, не мог по своей работе в других учреждениях за этим следить, — некоторым товарищам, я говорю, нужно бы себя спросить: вот, после опыта, который дало дело Султан-Галиева, после тех связей, которые вокруг него обнаружились, в той обстановке, которая их самих, этих товарищей, окружает, целесообразно ли тем или другим товарищам оставаться на той работе, которую они сейчас выполняют? И не лучше ли было бы им (я говорю не об исключении из партии, нет), не лучше ли им самим сказать себе: да, я этой опасности не видал, я до известного периода поддерживал связи, которые заключают в себе большую опасность. Может быть, им лучше вырвать себя временно из этой среды, перейдя в другие районы, ближе к партии. Это вопрос, который нужно поставить перед собою некоторым товарищам, и попытаться разрешить его с помощью ЦК.
Значит ли все это, что так называемые «левые» товарищи правы. Вот вопрос, который тут был поднят самими «левыми». Я думаю, что то обстоятельство, что некоторые из наших многоуважаемых левых пытались все это дело истолковать, будто бы это некоторый капитал в пользу «левого» «непримиримого» крыла, это обстоятельство показывает, что именно в «левую» сторону нужно бить и бить серьезно, ибо эта опасность очень велика. Тут пытались парализовать это соображение тем, что «левые не изменяют». Вчера здесь во взаимной полемике фракций напоминали, что вот тогда-то правый перебежал к басмачам, а тогда-то левый и т. д. Было приведено несколько случаев. Я думаю, что если в 1918-19 гг. «левые» и «правые» могли перебегать поочередно, то сейчас гораздо больше шансов на это со стороны правого крыла, т. е. при данной кристаллизации обоих течений правое крыло более способно выделять из своей среды отдельные элементы, которые забывают, где кончается партия и где начинаются его враги.
Голос. Это всегда так было.
Троцкий. Тут говорят «всегда». Я статистикой измен 19-го года не хочу заниматься. Достаточно, если я признаю это по отношению к сегодняшнему дню. Но вопрос этим не исчерпывается. Говорят, левые «свои». Согласен, но если «свои» помогают своим поведением правому крылу, то как тут быть? Есть французская пословица о том, что никто лучше не нагадит, как свои, никто лучше «своих» не предаст, — не в том смысле, как собирался предать Султан-Галиев, а в том, что устроят — из величайшего энтузиазма и добросовестности — такую историю, что потом ее будешь расхлебывать много лет. Несомненно, что к «своим» принадлежит тов. Шамигулов. Я помню, в 19-м году мне пришлось по поручению ЦК разбирать в Уфе партийный конфликт в Башкирии. На заседании Губкома был тов. Шамигулов (если я только не ошибусь).
Голос. Правильно, и Валидов.
Троцкий. Валидова на этом заседании не было, его вызвали затем. И я должен сказать, что я приехал тогда в Москву в таком настроении, что предлагал самые решительные меры (некоторые из них были отклонены, а остальные приняты). Я был чрезвычайно встревожен той опасностью, которая, как я убедился, грозит нам от шамигуловщины. Как я ее формулировал: это своя внутренняя опасность. Они, левые, не предадут, они не пойдут к врагу — ни в каком случае, — но они оттолкнут от нас целый ряд элементов, слоев и групп, которые мы должны и можем завоевать, но которые вследствие левых ошибок могут быть завоеваны нашим врагом. Не всегда и не все друзья лучше врагов.
И когда тов. Мануильский произносил здесь свою речь, я часть своей шевелюры чуть не вырвал. Речь тов. Мануильского представляет собой переведенную на русско-украинский язык шамигуловщину. Что же говорит Мануильский: «резолюция ХII-го съезда прекрасна сама по себе, но вы развязали крестьянскую стихию». Эта стихия давит, видите ли, даже на это собрание. Кроме этого, говорит он, если резолюция ХII-го съезда не будет проводиться руками великороссов, то все рушится. Это его подлинные выражения. Я говорю, товарищи, что нельзя больше скомпрометировать резолюцию XII съезда, чем это сделал тов. Мануильский. Я бы предложил премию тому, кто мог бы сделать это лучше.
Мануильский. Есть и другие, т. Троцкий, которые компрометируют резолюцию съезда.
Троцкий. Я говорю в данный момент о тех, которые компрометируют ее с этой трибуны и речи которых могут принести величайший вред. Что сказал тов. Мануильский? Вы, товарищи великороссы, проводите решения XII съезда своими руками. Но ведь это отрицание самых основ резолюции съезда. Затем: «разнуздываете крестьянскую стихию». Но вспомните, в какой плоскости велись прения по вопросу о крестьянской стихии на последнем съезде? Когда говорят о Великороссии, то как будто понимают, что пролетариат не выдержит, если не свяжется с «крестьянской стихией», не установит с ней правильных отношений. Но когда говорят об Азербейджане или Туркестане, то тут то же самое явление характеризуется выражением «разнуздываете крестьянскую стихию». Но ведь забота о смычке в Азербейджане и Туркестане направлена на ту же социальную категорию — «крестьянскую стихию» — только помноженную на национальные трудности. Мы вскрыли национальный вопрос не в первый раз, но в такой обстановке, когда партия гораздо более свободна от других, затрудняющих ее работу обстоятельств, свободна, прежде всего, от военных фронтов, может оглядеться более спокойно, более внимательно подойти к отдельным сторонам национального вопроса. Вот в чем существо и значение решений XII съезда. А тут делают вывод: «не разнуздывайте крестьянскую стихию». «Великороссы, проводите решения своими руками». Это совершенно неверная постановка вопроса.
Тут тов. Саид-Галиев — тоже свой — читал нам те вопросы, которые он предлагал тов. Ленину. Сперва ответы тов. Ленина он сообщить не захотел (у него, по-видимому, была конспирация с тов. Лениным, они состояли в одной фракции) (смех). Но потом, под настойчивым давлением всего совещания, он прочитал и ответы. Вы помните, как Саид-Галиев хотел наводящими вопросами довести тов. Ленина до такого положения (тов. Саид-Галиев хороший педагог!), чтобы тов. Ленин вынужден был сказать: «да, Саид-Галиев прав». Я должен сказать, что он этот метод применял сегодня и ко мне. Если вы, Троцкий, будете выражать мнения, не совпадающие с моими, то можете попасть в дурную компанию. Вот смысл его предостережения!
Тов. Саид-Галиев в ответ на свое письмо тов. Ленину не получил ожидавшегося им результата. На первый вопрос: должны ли существовать национальные республики, тов. Ленин ответил: «да». На вопрос, долго-ли? — он, вероятно с некоторым сомнением по поводу современности самого вопроса, ответил: «да, долго». (Смех) Третий вопрос — должны ли русские коммунисты выступать по отношению к туземным, как педагоги, получил ответ: «нет, как помощники». Обратите внимание! Я очень опасаюсь, товарищи, что тот тон, которым говорил тут тов. Нимвицкий, очень мало похож на тон помощника.
Нимвицкий. Султан-Галиеву я не хочу помогать.
Троцкий. Если вы мне так отвечаете, не желая меня понять, то я опасаюсь, что вы еще более решительно отвечаете башкирским товарищам на их недоумения и вопросы. И, наконец, на четвертый вопрос (для Саид-Галиева самый интересный): не вытекает ли из этого, что я, Саид-Галиев, стою на правильной точке зрения по национальному вопросу (в этом ведь сущность вопроса), — тов. Ленин ответил: «Сообщите точные факты о деятельности одной фракции и другой». Только всего!
Вот почему, надо думать, тов. Саид-Галиев, примерно в течение двух лет, до настоящего совещания, молчал на счет этих ответов.
Некоторые говорившие здесь товарищи спрашивали: а обязательно ли быть с правыми или с левыми, примыкать к одному из двух незаконных учраспредов? Саид-Галиев, как вы помните, признал, что и у него есть свой учраспред. Значит, кроме учраспреда, который полагается по уставу партии, мы констатировали контрреволюционный учраспред, которым заведовал Султан-Галиев, и, кроме того, есть учраспред (без достаточных финансов, как нам жаловались), который состоял близко к Саид-Галиеву. Так вот, говорю, здесь выступали некоторые товарищи, я записал их фамилии: Хидыралиев, Икрамов, Ходжанов, которые выражали законное сомнение: нужно ли вообще принадлежать к одному из этих двух учраспредов, — и их речи понравились мне более всего. Почему?
Я должен тут сказать по адресу «левых» и таких товарищей, как Нимвицкий, что они недооценивают трудностей работы воспитания коммунистов в этих национальных республиках. Мы имеем там не только отсталую среду в социальном смысле, но имеем и застойную среду: производительные силы там не развиваются, промышленность не растет, а в некоторых районах даже продолжает падать. Вот основа затруднений.
При таком положении левизна, как и правизна, не дает гарантии коммунистической твердости; максимальную гарантию дает зато связь с РКП в целом. Сохранение и развитие этой связи есть первейшее условие. Поэтому и нужно поставить тот столб, о котором я говорил, с надписью: «дальше — обвал». Но именно потому, товарищи, что у нас есть РКП с накопленным величайшим в мире революционным опытом, нужно и должно подходить гораздо более выдержанно, гораздо менее нетерпеливо и непримиримо по отношению к товарищам национальным коммунистам, выходящим с низов, подходить к ним гораздо более педагогически (если взять формулу Саид-Галиева). Я прямо скажу: для нас в Башкирии, в любой из национальных республик, коммунист искренний, хотя бы сегодня еще малосознательный, но вышедший из низов и связанный с ними, в десять раз важнее, чем, скажем, железнодорожный рабочий в том районе. Почему? Потому, что последнего можно воспитать в Москве, а затем передвинуть и перебросить, куда нужно; а башкирский коммунист — совсем другое дело: мы через него завязываем глубокую связь на месте, которая даст драгоценнейший результат в дальнейшем.
Я не говорю уже о том, что в силу логики вещей у нас кое-где на окраинах есть прекрасные рабочие, те же железнодорожники, например, которые через жен, тещ и пр. связаны с русскими кулаками, захватившими большие площади земли и борющимися с туземным населением. Это тоже факт, имеющий крупнейшее значение: он приводит к тому, что пролетарское руководство и старое колонизаторство переплетается иногда и завязываются в тяжкий узел. Отсюда необходимость умелого политического маневрирования. В каком же положении партия и ее центр оказываются перед этим сложным переплетом? Здесь некоторые товарищи, как, например, тов. Ербанов, обвиняли ЦК в том, что он не делает твердых директив относительно того, как в каждом данном случае поступать на местах. Этих твердых директив нельзя, однако, предпослать заранее, нельзя их выдумать, формулировать заранее из центра, а нужно вырабатывать в своеобразной обстановке каждой данной специальной среды. И центр не имел здесь до поры до времени другой возможности, как комбинировать или чередовать правых и левых, поскольку, прямо скажу, более зрелое и сейчас явно растущее коммунистическое партийное течение, которое проявилось и прекрасно проявилось на этом совещании, поскольку оно не поглощало и сейчас еще не поглощает, не впитывает в себя эти уклоняющиеся вправо и влево оттенки. Другими словами: общепартийный центр вынужден был маневрировать, пользуясь то правыми, то левыми — до тех пор, пока передовые элементы коммунистов-националов сами не научатся этому маневренному тактическому искусству. Наше совещание должно ускорить наступление новой главы. Потому что, товарищи, нет необходимости для проведения нашей политики принципиально и в то же время маневренно, выдвигать толевых, то правых, поочередно; одни и те же товарищи-националы могут выдвигать то одну, то другую сторону нашей политики, активно маневрируя в своей национальной среде. Это и есть основная задача совещания: помочь преодолеть специфически-национальную «левизну»; поставить твердый столб, пользуясь делом Султан-Галиева, в смысле предостережения против опасности специфически-национальной правизны, и помочь тому основному течению, которое явно крепнет и которое правильно выражает нашу линию, помочь ему самому, при поддержке всей партии, проводить сознательно необходимые маневры без срывов в ту или иную сторону.
Настоящее совещание показывает, насколько своевременно был поставлен на XII съезде нацвопрос. Надеюсь, что теперь не сомневаются в этом и те, которые раньше сомневались. Нужно только, чтобы эти решения проводились. Между тем, товарищи националы, с которыми мне приходилось сталкиваться по самым различным делам, как члену Политбюро, и по военной линии, нередко заявляют: «Вы смотрите, многие ответственные работники из центра говорят, что решения XII съезда — это, дескать, только для внешней политики». Кто это вам сказал? — спрашиваю. Почему вы не заявляете об этом официально, почему вы в ЦК партии не сообщаете, что такой-то член партии тогда-то и там-то сказал, что резолюция XII съезда по национальному вопросу не имеет практического значения, я принята только для внешней политики, и т. д. Кто это, где и когда сказал? Я недавно говорил об этом с товарищами-башкирами: не сомневаюсь, говорил я им, если бы какой-либо ответственный работник повел такую линию, изображая важнейшее принципиальное решение, как уловку, ЦК предложил бы его исключить из партии, а ЦКК вероятно поддержала бы это предложение. Важнейший вывод, который мы будем развивать дальше, при обсуждении второго пункта порядка дня, это — воспитание коммунистов на местах. В прекрасной речи, которую произнес тов. Икрамов, он правильно выдвинул этот момент, как основной. На это дело уделить гораздо больше сил, чем мы до настоящего времени уделяли, нам, несомненно, придется. Но я не буду, однако, предвосхищать вопроса, которым мы займемся подробнее при обсуждении соответственных пунктов выдвинутого Политбюро предложения.
Скажу только в заключение, что каждый раз, когда я говорил с некоторыми из товарищей-националов, которые считают себя обиженными, меня поражала одна сторона: чрезвычайная чуткость к обиде, невниманию, высокомерию. Сегодня, например, тов. Орджоникидзе рассказывал пример, как узбеков не пускают на ташкентский вокзал, потому что-де сарт — «чесоточный». Представьте себе, с каким негодованием узбеки должны к этому относиться. Один башкирский коммунист рассказывал мне: «Коммунисты центра говорят: мы лучше знаем, как проводить политику, а когда иной из них в башкирскую кибитку войдет, то он нос зажимает, воздух тяжелый, говорит, и уходит». Или вот тов. Петров — мариец, который здесь выступал, пишет в одном письме о том же... Не помню, как называют марийскую избу, но в нее — пишет Петров — не может войти русский коммунист, потому что дух тяжелый. Верно ли это? Конечно, это могло быть, и вероятно было. Это могло бы, конечно, и с марийцем случиться. Но там не было бы национальной обиды... Эти примеры показывают нам величайшую чувствительность и чуткость в этом отношении, свидетельствуют, как наболело все это чрезвычайно. Если войдет башкир или мариец, который прошел школу городской культуры, который отвык от воздуха кибитки — к нему будет совсем другое отношение. И ему не понравится, и он скажет — «дух тяжелый». Но это будет свой. Другое дело, если войдет великоросс-центровик, не знающий ни нравов, ни языка, и ему не понравится воздух башкирской кибитки, и он обнаружит это. Это уж является актом национального высокомерия и, следовательно, фактом сокрушения советского союза. Вот почему для нас сейчас вопрос о воспитании кадров из молодежи национальных республик является одной из центральных задач нашей партии.
Сталин. Я взял слово, чтобы сделать несколько замечаний к речам товарищей, которые здесь выступали. Что касается принципиальной стороны вопроса, затронутого в связи с делом Султан-Галиева, я постараюсь осветить его в своем докладе по второму пункту.
Прежде всего по вопросу о самом совещании. Здесь кем-то было сказано (я забыл, кем именно), что настоящее совещание представляет необычайное явление. Это неверно. Такие совещания не представляют чего-либо нового для нашей партии. Настоящее совещание по числу четвертое за время существования Советской власти. До начала 1919 г. было 3 совещания. Тогда обстановка позволяла нам собирать такие совещания. В дальнейшем после 1919 года, в 1920-21 году, когда мы ушли с головой в гражданскую войну, у нас не было времени для такого рода совещаний. И только теперь, после того, как мы с гражданской войной покончили, когда наша работа пошла вглубь по линии хозяйственного строительства, после того, как и сама партийная работа стала более конкретна, особенно в национальных областях и республиках, — мы вновь получили возможность созвать такого рода совещание. Я думаю, что ЦК не раз будет прибегать к этому средству, чтобы создать полное взаимопонимание между теми, кто проводит политику на местах, и теми, кто ее вырабатывает. Я думаю, что следует созывать такие совещания не только ото всех республик и областей, совещания в известной степени огульные, ибо на них можно решать лишь вопросы, имеющие более или менее общий характер, но и совещания по отдельным областям и республикам для выработки более конкретных решений. Только такая постановка вопроса может удовлетворить и ЦК, и работников на местах. Я слушал некоторых товарищей, говорящих о том, как я Султан-Галиева предупреждал, как я получил возможность познакомиться сего первым конспиративным письмом на имя, кажется, Адигамова, который почему-то молчит и не выступает, хотя раньше всех и больше всех должен был бы высказаться именно он. Я получил упрек со стороны этих товарищей, что я чрезмерно защищаю Султан-Галиева. Да, я действительно защищал его до последней возможности, и я считал это и продолжаю считать своею обязанностью. Но я защищал его до известной грани. И когда эта грань была перейдена Султан-Галиевым, я отвернулся от него. Его первое конспиративное письмо говорит о том, что он, Султан-Галиев, уже порывает с партией, ибо тон его письма почти белогвардейский, ибо он пишет о членах ЦК так, как могут писать только о врагах. Я с ним встретился случайно в Политбюро, где он защищал требования Татреспублики по линии Наркомзема. Я его тогда же предупредил, передав ему записку, где называл его конспиративное письмо антипартийным, где обвинял его в устройстве организации Валидовского типа, и сказав ему, что если он не прекратит нелегальную антипартийную работу, кончит плохо и всякая поддержка с моей стороны будет исключена. Он с большим смущением ответил мне, что я введен в заблуждение, что действительно писал Адигамову, но писал не то, а что-то другое, что он как был, так и остается партийным человеком и дает честное слово и впредь быть партийным. Тем не менее, через неделю после этого он посылает второе конспиративное письмо, где обязывает Адигамова установить связь с басмачами и их лидером Валидовым, а письмо сжечь. Получилась, таким образом, подлость, получился обман, заставивший меня прервать с Султан-Галиевым всякую связь. С этого момента Султан-Галиев стал для меня человеком, стоящим вне партии, вне советов и я не считал возможным говорить с ним, несмотря на то, что он несколько раз порывался зайти ко мне «побеседовать». Таковы факты. Меня упрекали левые товарищи еще в начале 19-го года, что я поддерживаю Султан-Галиева, берегу его для партии, в надежде, что он перестанет быть националистом, сделается марксистом. Я, действительно, считал своей обязанностью поддерживать его до поры до времени. Интеллигентов, мыслящих людей, даже вообще грамотных в восточных республиках и областях так мало, что по пальцам можно пересчитать, — как же после этого не дорожить ими? Было бы преступно не принимать всех мер к тому, чтобы уберечь нужных людей с Востока от разложения и сохранить их для партии. Но все имеет предел. А предел этот наступил в тот момент, когда Султан-Галиев перешагнул из лагеря коммунистов в лагерь басмачей. С этого времени он перестал существовать для партии. Вот почему турецкий посол оказался для него более приемлемым, чем ЦК нашей партии.
Я слышал такой же упрек со стороны тов. Шамигулова, что я, вопреки... настояниям покончить одним ударом с Валидовым, защищал Валидова, стараясь сохранить его для партии. Я, действительно, защищал, надеясь, что Валидов может исправиться. Не такие люди исправлялись, об этом мы знаем из истории политических партий. Я решил, что Шамигулов слишком просто решает вопрос. Я его совету не последовал. Правда, предсказание Шамигулова оправдалось через год. Валидов не исправился, он ушел к басмачам. Но все-таки партия выиграла от того, что мы на год задержали уход Валидова из партии. Если бы мы в 1918 году расправились Валидовым, я убежден, что такие товарищи, как Муртазин, Адигамов, Халиков и другие не остались бы в наших рядах.
Голос. Халиков остался бы.