Дион стоял в двух шагах, сжав челюсти так, что жилы на шее напряглись, как канаты. Его глаза — не янтарные, а раскалённые, будто в них горел пожар.
— Доктора! — голос женщины напоминал хрип, я бросилась к ним. — Кто-нибудь, доктора! Моего сына сбила карета! Кто-нибудь, сбегайте за доктором! Умоляю!
В этом крике было столько боли, столько отчаяния, что он резанул, как нож по сердцу. Какой-то мужчина мчался через всю улицу. Он подбежал и коснулся магией груди мальчика и замер.
— Мадам… — произнес он, убирая руку с груди мальчика. — Ваш сын. Он… он мертв…
Мать замерла. Застыла на мгновенье, словно позировала для портрета ужаса. Ее обезумевший взгляд обвел присутствующих. И она завыла. Как волчица над волчонком.
Я бросилась к ребенку, видя кровь, вытекающую из его рта прямо на снег.
— К сожалению, мадам, — слышала я голос доктора. Он пытался подобрать слова. Утешить. Но разве тут утешишь…
— Отойдите! — прошептала я, падая на колени перед ребенком.
— Вы доктор? — прошептала женщина, а ее голос дрогнул от отчаяния и надежды.
— Да, почти, — пробормотала я, успев ухватиться за нить, которая ускользала. Судорожными движениями я пыталась собрать нити воедино, не обращая внимания на голоса: «Что она делает?», «Это заклинание?», «Мне кажется, она сумасшедшая! Она что-то ловит руками!», «А что случилось?», «Карета! Из-за угла! Прямо на ребенка! С лебедем на гербе! И даже не остановилась!».
Но я не обращала внимания на их слова и стягивала нить. Я почувствовала удар. Словно все тело загудело, а потом боль в голове. Дикую, почти безумную боль, от которой все расплывается перед глазами… И тут живот сжался. У меня изо рта пошла кровь. Она капала на чистенькую одежду мальчика, на руку матери.
— Что она делает?! — вырвалось у какой-то женщины в толпе, прижимавшей к груди ребёнка. — Она же не врач! Она… она сумасшедшая!
— Сумасшедшая? — переспросил кто-то другой, отступая. — Нет, хуже! Она играет с мёртвым! Это осквернение!
— Как вы можете так играть на горе матери?! — вдруг прозвучало над толпой. Голос был резкий, почти обвиняющий. Доктор шагнул вперёд, лицо его исказилось от боли и гнева. — Мальчик мёртв! Вы что, не видите?! Это не милосердие — это издевательство! Вы… вы некромантка!
Это слово пронеслось по толпе, вызывая крики возмущения.
Толпа зашевелилась. Кто-то закрыл глаза ребёнку ладонью, будто боясь, что тот увидит нечто запретное. Другой мужчина схватил женщину за плечо и потянул прочь:
— Уходи отсюда!
Глава 35
Я превозмогала боль, крепко прижимая друг к другу концы нитей.
— Она сделает хуже! — прошипела старуха, пряча лицо в платок. — Такие, как она, раскапывают могилы! Фу!
— Мальчик мертв! Не рвите сердце матери! — кричал мужской бас.
Одна только мать смотрела на меня с надеждой. Кажется, она готова была поверить в любое чудо.
Я пошатнулась, всё ещё держа концы нити в пальцах. Кровь капала с подбородка, смешиваясь со снегом. В ушах звенело. Не от боли — от одиночества. От того, что я только что вытащила душу из лап Судьбы, а мир вместо благодарности швыряет в меня презрение.
— Эй! Оставь беднягу в покое! — послышался голос, а мне на плечо легла рука, чтобы дернуть меня назад. — Прекрати свои кощунства!
— Нет, нет, — задыхалась мать. — Пусть… пусть…
Но прежде чем меня оттащили, воздух над площадью стал плотным. Горячим. Как перед грозой.
Из последних сил я обернулась.
Дион встал между мной и толпой.
Он не кричал. Не рычал. Просто развернулся — медленно, как будто каждый его жест был высечен из камня, — и посмотрел на них всех. На доктора. На старуху. На тех, кто шептал «сумасшедшая» и «осквернение».
Чешуя уже не скрывалась. Она ползла по его шее, по скулам, по тыльной стороне рук — алым, раскалённым узором. Глаза горели янтарём, но в них не было ярости. Было нечто страшнее: абсолютная, ледяная решимость.