— Она жива! — в голосе Диона послышался нажим.
Он не просто отстранился от Леоноры — он шагнул назад так, будто её прикосновение жгло кожу. Воздух вокруг него стал плотным, почти электрическим. Запах миндаля и фиалки сменился на запах грозы и раскалённого камня.
Часть меня хотела спрятаться. Та самая, что плакала в гробу. Но другая — та, что соединила нить Джордана, — шептала: «Выходи. Пусть она тебя увидит. Живой. Здоровой. Пусть увидит твой знак. Пусть вспомнит каждое свое слово, произнесенное над твоей кроватью, словно ты этого не слышишь. Или слышишь, но ничего не можешь сделать!».
И я решила показаться. Честно? Не удержалась, чтобы не увидеть ее миленькое личико в ужасе.
Леонора замерла. Она пыталась понять, куда все смотрят, и медленно повернулась.
И увидела меня.
Её лицо сначала исказилось от недоверия, потом — от ужаса. Глаза расширились, рука потянулась к горлу, будто пытаясь удержать внутри крик, который уже рвался наружу.
— Это… это не ты, — прошептала она. — Ты мертва. Я видела твой гроб!
Глава 29
— Видела, — кивнула я, спускаясь по ступеням. — Но, как оказалось, судьба не любит, когда за неё решают другие.
Остановилась в двух шагах. Посмотрела прямо в её глаза — в эти холодные, расчётливые глаза, что так легко торговали моей жизнью, пока я лежала без движения.
— Привет, Леонора, — сказала я мягко. — Спасибо, что выбрала лилии. Они отлично сочетались с жемчугом. Особенно когда я пыталась ими задохнуться под плитой склепа.
Она сделала шаг назад.
— Это невозможно…
— А вот и возможно, — вмешался Дион. Его голос был твёрдым, почти жестоким. — Помолвки не будет. Никогда.
Леонора побледнела.
— Но… но я… я же… У меня магия! У меня род! Я — достойная жена для дракона! А она — пустышка! Обманщица!
— Она — моя жена, — произнес Дион. — Моя. Жена. А ты — уезжай. Передай отцу, что все издержки, связанные с помолвкой, я возмещу. И заплачу неустойку.
В глазах Леоноры мелькнула злоба, ярость, ненависть. Потому что она уже примерила мою жизнь, как новое платье. А теперь его отобрали.
Она щебечет о зависти Лочестеров, но в глазах — не жажда блеска, а страх. Тот самый, что я видел у торговцев на рынке, когда они пытались продать последнюю лошадь.
Она не выбирает платье. Она цепляется за него, как за спасательную верёвку.
И вдруг я вспоминаю голоса служанок в коридоре: Блейкеры уже давно банкроты. Их герб — фальшивая позолота на гнилом дереве. А она — последний цветок на этом дряхлом трухлявом пне. Никто не простит ей провала.
— Надолго ли она жива? Всё может измениться в любой момент, так что я бы на вашем месте не стала бы снимать мои шторы и отклеивать мою мозаику, — усмехнулась Леонора. — Вы забыли, что моя семья очень могущественная и влиятельная!
В её глазах не было слёз. Было обещание.
«Это не конец», — говорил каждый изгиб её губ. «Это только начало войны».
И я поняла: она не сдастся. Потому что проиграть — значит признать.
Леонора развернулась и гордо направилась к двери, которую тут же открыл для нее Джордан.
На пороге она замерла. На мгновение прижала ладонь к груди — будто там болит. Потом выпрямилась, подняла подбородок и вышла, не оглянувшись.
Но я видела: её глаза были сухими не от гордости. От привычки. Она давно забыла, как плакать — слёзы не входят в образ «идеальной невесты».
— Вы забыли самое важное! Роду Блейкер уже нечего терять! — произнесла она, а в каждом слове была гордость и боль.