– «Габоты»! – передразнил его Волков. – Рано ты, братец, работать начал.
Он достал из кармана голубую нарядную коробку «Зефир № 6», подцепил грязным ногтем толстую с золотыми буквами на мундштуке папиросу, важно, как взрослый, постучал мундштуком по коробке, подул зачем-то в мундштук и, сунув папиросу в маленькие белые зубы, с фасоном раскурил ее. Потом, спохватившись, снова вытащил пачку, протянул Леньке:
– Куришь?
Ленька поблагодарил и неловко взял папиросу. Прикуривая, он исподлобья смотрел на Волкова и чувствовал, как в нем просыпается старое, детское отношение к этому мальчику: Волков ему и нравился и отталкивал от себя. Как и раньше, в присутствии Волкова Ленька робел и ругал себя за эту робость.
– Что ж мы стоим? – сказал Волков. Они остановились у витрины, на треснувшем и продырявленном пулями стекле которой белыми буквами было написано:
– Пиво пьешь? – спросил Волков.
– Нет, – смутился Ленька. – А ты?
– Иногда позволяю себе такое баловство. А вообще не люблю. Горькое…
– Я тоже не люблю, – сказал Ленька, хотя до сих пор ему приходилось пить только слабенькое безалкогольное пиво «Экспресс».
– Ну, все равно, зайдем, какао возьмем или еще чего-нибудь.
Ленька замялся.
– У меня, понимаешь, денег нет, – сказал он, краснея.
– Не беспокойся, дружок…
Волков с усмешкой похлопал себя по нагрудному карману.
…Они вошли в кафе, уселись в углу за маленьким круглым столиком. Подошла барышня в клетчатом переднике.
– Что вы хотите, мальчики?
– Дайте меню, – важно сказал Волков.
Он долго, с видом знатока, изучал карточку, наконец заказал бутылку пива, стакан какао, пару пирожных и бутерброд с сыром.
– Ну, вот, – сказал он, потирая руки, когда официантка пошла выполнять заказ. – Я рад, ты знаешь, что тебя встретил.
– Я тоже, – из вежливости сказал Ленька.
– Ты что – все время в Петрограде жил?
– Нет, мы уезжали…
Почему-то Леньке не захотелось рассказывать Волкову обо всем, что с ним случилось за эти годы.
– А ты? – поспешил спросить он.
– О милый мой! Знал бы ты… Мне столько пришлось перенести за это время, что никакому Майн Риду и Жюль Верну и во сне не снилось.
– Папа и мама твои живы?
– Мама жива, а папа…
Волков помрачнел. Тонкие брови его сдвинулись к переносице.
– Не знаю, – сказал он, оглянувшись. – Может быть, и жив еще… Во всяком случае, мама панихид по нем еще не служит.
Левушка принесла на подносе пиво, пирожные, дымящееся какао.