Слова повисли между ними, увесистые, не отменимые. На её пальце блеснуло золото — немой знак уз, теперь скрепляющих их. На его руке — серебро: он отмечен ею так же, как она — им.
Её муж.
Голова закружилась странно — уже не от жары и не от корсета.
— Начать звать тебя «мужем»? — она отшутилась, стряхивая напряжение.
Он только рыкнул — коротко, недовольно — и поднялся:
— Тебе лучше. Я оставлю тебя… — он показал неопределённый жест по комнате: что там полагается делать женам.
Его взгляд ещё раз коснулся её — на один вдох, достаточно, чтобы между ними прошла несказанная искра. Он откашлялся, шагнул к двери… и остановился. Обернулся. Указал на чёрный сундук с той редкой для него окончательностью:
— Надень свои платья, принцесса.
И ушёл.
Мэл выждала секунду, выдохнула и, хмыкнув, повернулась к сундуку:
— Как прикажешь, муж.
…
— Ты не наденешь это, — сказал Кай, сдвинув брови.
— Почему, брат?
— Потому что я вижу твоё тело как в день твоего рождения, Мэл.
— То есть, голое? — Мэл улыбнулась. — С каких это пор ты стал ханжой?
— С тех пор, как в этом замке слишком много самцов и один конкретный светловолосый пялится на тебя так, будто ты еда, а он голодает.
Мэл закатила глаза:
— Это праздник. Принц сказал надеть своё.
— Уверен, огненный остолоп так и заявил. Но сомневаюсь, что он имел в виду это.
Мэл крутанулась перед зеркалом — тяжёлые юбки закружились, словно грозовые тучи в беспокойном ветре. Платья никогда не были её стихией, но это несло вес сильнее ткани и кружева — оно принадлежало их матери. Должно было перейти Хейвен, как семейная реликвия на неслучившуюся свадьбу, но сестра отдала его Мэл.
Платье было дыханием прошлого: сумеречный серый, как предвечерье; открытые плечи с оборками тончайшего кружева; чёрный филигрань тянулся по лифу и рукавам, стекал по юбке, как живые вьюны, вышивка настолько тонка, будто жила своей жизнью. И при всей своей красоте ткань была опасно прозрачной — показывала больше, чем Мэл бы хотелось.
В садах фонтаны-драконы стояли караулом, из пастей — не вода, а языки огня. Каменные скамьи утопали в зелени; знать развалилась на них с кубками приторного вина. На дальнем краю сада Мэл заметила мост, перекинутый через ленивую реку; вода мерцала в угасающем свете. Ей хотелось ускользнуть туда, спрятаться в шёпоте течения, но судьба решила иначе.
Её поймала волна ожиданий и повела к королеве.
В стороне, под роскошным навесом, королева Сира, и её свита дам возлежали, их смех звенел, как хрусталь. Перед ними тянулся длинный стол — неприличное изобилие — кубки с вином, сияющим рубинами в закате.
Королева подняла унизанные перстнями пальцы, маня Мэл с улыбкой, гладкой, как отполированное стекло. Но даже при этой вежливой дуге губ её глаза, острые, как лезвие у горла, сузились, упершись в платье. Виверианская вышивка не ускользнула.
— Разве тебе не доставили в покои платье, которое я прислала на этот вечер? — она пригласила Мэл сесть.
— Доставили, Ваше Величество. Боюсь, драконийская ткань слишком плотная. Тут слишком жарко для меня.
— Ах да. Мы так переживали из-за вашего обморока, дорогая, — а голосе не было ни крупицы переживания. — Но в свадебном вы были прелестны, правда же? — Дамы дружно закивали.
Кубок Мэл наполнили сладким вином. Она пригубила, стараясь не скривиться от приторности. Как они это пьют? Мерзость.