Алина метнула взгляд на любопытные глаза вокруг, схватила его за запястье и втянула в ближайшую галерею — в тихий коридор, где воздух густ от тени.
— Придётся. Через несколько недель ты вернёшься домой.
— Тогда поезжай со мной.
Дыхание Алины остановилось. Она подняла глаза, в голове загремела невозможность этих слов. Она искала на его лице шутку, хоть что-то, что докажет: он не всерьёз.
Но там была лишь искренность. И, куда опаснее, — надежда.
Губы её приоткрылись, но слов не было. Сможет ли? Отказаться от всего — долга, имени, короны — и уйти за этим мужчиной в неизвестность?
Кай поднял руку; убрал выбившуюся золотую прядь, заправил её за ухо. Его губы едва коснулись её — и глубоко, внизу, пополз огонь. Ей хотелось снова почувствовать его вкус, сгореть в нём. Прямо здесь, в этом коридоре, в этом проклятом замке, — быть его.
Но она положила дрожащие ладони на его грудь и оттолкнула.
— Я не могу, Кай. — Его брови сдвинулись, губы раскрылись, но она поспешила дальше: — Если я так сделаю, что изменится? Я всё равно буду принцессой, отправленной в чужую землю, без цели.
Дыхание Кая споткнулось:
— Не будешь. Ты выберешь. — Тёмные глаза искали её — отчаянно, умоляюще. — Ты выберешь меня.
У Алины заныло в груди. Она никогда не слышала его таким — оголённым, хрупким.
Она подняла ладонь, коснулась его щеки, дала пальцам запомнить его черты.
— Но на этот раз, — прошептала, голос сломался, — я хочу выбрать себя.
Глава 37
Совет всегда следил за тем, чтобы мы держали истинную силу в секрете. Остальные королевства не знают, на что мы способны. Да, они видели, как мы творим магию, но только в той мере, какую Совет считает допустимой. С ранних лет нас учат сдерживать силу в присутствии чужих. Никогда нельзя показывать незнакомцам, на что ведьмы и колдуны по-настоящему способны. Мне это всегда казалось странным. Зачем скрывать? Зачем позволять миру видеть лишь крошечные осколки нашего дара — крошки, рассыпанные на дорожке для чужого любопытства.
Наверное, Совет думает, что это убережёт нас, если однажды кто-то восстанет против нас. Но мне всё чаще кажется, чего именно боится Совет? Что они делают такого, из-за чего ждут предательства? Ведь именно мы должны удерживать восемь королевств от распада. Но с каждым днём я всё сильнее боюсь, что именно мы — причина их трещины.
Табита Вистерия
Мэл провела остаток дня взаперти в своих покоях — вместе с Принцем Огня.
Всё остальное: неотданные долги разговоров с Верой, непрочитанные страницы украденного тома, проклятый кинжал, ускользающий из рук — отодвинулось в тень. Ведьма никуда не убежит. Клинок, скрытый в недрах истории, ещё подождёт.
Но время уходило.
Оно просыпалось сквозь пальцы, как песок из разбитых часов.
И всё же на несколько украденных часов Мэл позволила себе забыть. Забыть о проклятиях и долге, о войне и крови — и просто быть рядом с ним.
Они ели вместе, бок о бок, говорили о книгах и странных различиях между их мирами.
Она рассказала о дереве, под которым выбрала молиться, — единственном месте в этом королевстве, где чувствовала себя хоть немного связанной с чем-то большим.
А Эш слушал. Тихо, сосредоточенно, с той внимательностью, что режет воздух.
Он пообещал найти ей место, где она сможет молиться по-настоящему.
И она поверила.
Он говорил больше, чем когда-либо прежде. Уже не тот молчаливый принц, что отвечал полусловом. В его голосе появилась теплая глубина, и Мэл не могла отвести взгляд. Он даже смеялся.
Рассказывал истории детства — о проделках с Хаганом, о хмурой Алине, забытой в коридорах дворца, о матери, отчитывающей сестру за то, что она снова взобралась на стену или схватила меч, которого касаться ей не позволялось.