Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Из записок П. А. Каратыгина:

«Это был замечательный тип военного человека: он был высокого роста, смуглое его лицо имело какое-то свирепое выражение; большие чёрные, навыкате глаза, словно налитые кровью; сросшиеся густые брови; огромные усы, коротко остриженные волосы и чёрная повязка на лбу, которую он постоянно носил в то время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение. Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы блестели из-под усов его и две глубокие, резкие черты появлялись на его щеках, и тогда эта улыбка принимала какое-то зверское выражение. Любили мы с братом слушать его любопытные рассказы о кавказской жизни и молодецкой боевой удали. Эти рассказы были любимым его коньком; запас их у него был неистощим. Он вполне мог назваться Демосфеном военного красноречия».

Николай Андреевич Белоголовый, врач, из «Воспоминаний сибиряка о декабристах»:

«…Его внешность сильно врезалась в мою детскую память: это был высокий, худощавый и очень смуглый человек, с живыми чёрными глазами и большими усами; все движения его были полны живости и энергии; детей, видно, он очень любил, потому что тотчас же занялся с нами с великой охотой…»

В формулярном списке значится: «Из дворян Черниговской губернии; за отцом его состоит крестьян мужеска пола 1200 душ в Полтавской и Черниговской губерниях». Немало. Но ни о контактах Александра с отцом и братьями, ни о родне по материнской линии мы ничего не знаем. Он – сам по себе. Даже возраст его точно неизвестен: в том же формулярном списке, составленном в 1824 году, написано 32 года, но тогда получается, что в службу он вступил в 21 год, очень поздно по тогдашним меркам; сам же в ответах следствию указывает 29 лет – это, по-видимому, ближе к истине.

В Заграничном походе участвовал, но на поля сражений не успел, лишь по возвращении достиг офицерского чина корнета. Однако служебным благополучием наслаждался недолго. Через год «по высочайшему приказу выписан за неприличные гвардии офицеру поступки» в Нижегородский драгунский полк, в Грузию. (Через 20 лет в этом же полку встретятся переведённый из гвардейских гусар прапорщик Михаил Лермонтов и осуждённый за участие в декабрьском мятеже рядовой Александр Одоевский.)

«Неприличные поступки» – участие в дуэли.

Эта история не менее знаменита и столь же нелепа, как дуэль Новосильцева и Чернова[44]. Детали в разных пересказах расходятся, но общая канва такова. Танцовщица Императорского Большого театра в Петербурге девица Евдокия (Авдотья) Истомина была юна, обворожительна и пользовалась невероятным успехом у гвардейских офицеров: «Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна…» Это её «души исполненный полёт» пропустил Евгений Онегин, опоздав к началу спектакля. Примерно тогда же, когда Онегин посещал Большой театр, или чуть раньше, к ней за кулисы стал захаживать двадцатилетний штаб-ротмистр лейб-гвардии кавалергардского полка Василий Шереметев. Мы уже имели случай отметить, что кавалергарды обладали особой статью – красавцы как на подбор. Василий Васильевич не был исключением; к тому же родовит, хорошо обеспечен и с прекрасными перспективами по службе. Семнадцатилетняя балерина не стала отвергать ухаживания и в скором времени переселилась к нему на квартиру. Их счастливое совместное жительство продолжалось более года, однако в ноябре 1817 года случилась ссора, и Авдотьюшка сбежала от кавалергарда к подруге. Через пару дней Истомина в столичном коловращении повстречалась с другим своим закулисным знакомым, Александром Грибоедовым, молодым чиновником Коллегии иностранных дел и приятелем Васи Шереметева. Тот позвал её на чашку чая и привез на квартиру своего приятеля, графа Сашки Завадовского, богача, камер-юнкера и безудержного гуляки, у которого жил. Злые языки утверждали, что чаепитие с танцами затянулось на несколько суток. Как показывала потом Авдотья на следствии, Завадовский «предлагал ей о любви, но в шутку или в самом деле, того не знает». Обо всём, естественно, стало известно Шереметеву. Вот тут и вмешался в дело третий Александр – неугомонный Якубович. Будучи знаком со всеми участниками вышеописанного многоугольника, он поведал Шереметеву о случившемся в тонах крайне неблагоприятных для самолюбия влюбленного мужчины. Впоследствии все утверждали, что именно Якубович настоял на том, что имеет место страшное оскорбление и что честь кавалергардского мундира может быть спасена только дуэлью. Через него Шереметев передал вызов Завадовскому. Стреляться было постановлено на шести шагах. Попутно Якубович успел обидно зацепить Грибоедова, поединок между секундантами должен был стать продолжением мелодрамы.

12 ноября, в два часа пополудни, съехались на Волковом поле. Секунданты разметили на снегу дистанцию, соперники стали сходиться. Шереметев стрелял первым, на ходу, и промахнулся: пуля оторвала клочок воротника сюртука Завадовского. Тот выстрелил. Рассказывали, что Шереметев подпрыгнул несколько раз и упал, катаясь по земле от дикой боли. Поговаривали также, будто Якубович тут же, на месте, рукою вытащил пулю из раны и, показав её Грибоедову, воскликнул: «Это для тебя!» Насколько верны эти детали, сказать трудно. Полученное Шереметевым ранение очень похоже на то, что настигнет через восемь лет Милорадовича: в живот насквозь, почти навылет. Результат – тот же: смерть от «антонова огня» в течение суток.

Шум из-за гибели кавалергарда вышел большой. Началось следствие. Якубовича через два месяца услали в армейский полк, стоявший в Грузии. Туда же, согласно высшей начальственной мудрости, вскоре был отправлен и Грибоедов. Осенью 1818 года на окраине Тифлиса секунданты смогли наконец закончить выяснение отношений. По одним сведениям, близорукий Грибоедов стрелял первым и промахнулся, по другим – первым стрелял Якубович. Как бы то ни было, Грибоедов получил ранение в кисть левой руки с повреждением сухожилий[45]. Поговаривали, что такую рану Якубович нанес Грибоедову, прекрасному пианисту, намеренно.

Подробности службы Якубовича на Кавказе неизвестны, но из послужного списка видно, что воевал он отчаянно. За шесть лет из прапорщиков повышен до капитана и отмечен орденом, и всё это с формулировкой «за отличие храбростию в сражении». Таким манером можно и в генералы попасть. Но быстрый служебный рост остановлен вражеской пулей: в одном из боёв Якубович был ранен в голову, да так, что чудом жив остался. С тех пор носил на лбу повязку, и ходили слухи, что иногда позволял любопытствующим заглянуть под неё: якобы там можно было видеть пульсирующий мозг.

Ранение обернулось сильными головными болями, но не особенно изменило характер Якубовича. В нём было что-то ноздрёвское. Трудно сказать, являлся ли он членом какого-либо тайного политического сообщества; судя по всему, не являлся. Однако он убедил князя Сергея Волконского, прибывшего на Кавказ, в существовании тайного союза в Кавказском корпусе во главе чуть ли не с главнокомандующим Ермоловым и в том, что этот союз готов по первому кличу поднять оружие против царствующего государя. Ничего такого в помине не было, но Волконский уехал ободрённый и вскоре уже излагал Пестелю перспективы совместного с «кавказскими» выступления.

В конце 1824 года капитан Якубович получает отпуск для проведения хирургической операции и в начале следующего года появляется в Петербурге. Он не входит в состав Северного общества, но, конечно, всех там знает. Собрания на квартире Рылеева не обходятся без него. Он кипит неукротимой энергией. Он с полной уверенностью обещает поднять Измайловский полк, затем и Флотский экипаж, повести его на штурм Зимнего. Ну конечно, без убийства и в этом случае не обойдётся. Он, оказывается, одержим жаждой мести царю и сам намерен совершить цареубийство…

Полковник Александр Булатов в письме великому князю Михаилу Павловичу о вечере 12 декабря:

«Якубович сказал, что для пользы нашего успеха надобно убить ныне царствующего государя, тут он продолжал: „Я, потеряв всю мою службу, жертвовал собою против горских народов для того единственно, дабы иметь случай отмстить государю, которого я ненавидел, ждал его прибытия и умел бы отмстить за себя. Но, господа, должен вам сказать, что я, к несчастию, имею доброе сердце и на себя не надеюсь; нынешний государь мне не сделал никакого зла, и я не могу его ненавидеть, а отважиться на жизнь человека и государя – надобно иметь злобную душу“».

Очень странное заявление в устах человека, в течение шести лет после наказания за дуэль трижды повышенного в чине. Чего-чего, а злобы в нём нет…

Надо сказать, что цитируемое послание Булатова написано им в Петропавловской крепости, под арестом, за считаные дни до трагической гибели. А постигла полковника горькая участь по милости Рылеева и того же Якубовича. Приехав в Петербург по имущественным делам в сентябре 1825 года, отважный, но отчаянно наивный Булатов повстречал в театре своего старинного приятеля Рылеева. И оказался втянут в заговор за несколько дней до восстания. Рылеев и Якубович так сумели вразумить доблестного служаку, героя Отечественной войны, что он согласился взбунтовать Гренадерский полк, в котором имел давние связи, и даже возглавить при необходимости военные операции против сторонников Николая. Условием своего участия он поставил выступление Якубовича во главе Измайловского полка. На том и порешили.

На собрании у Рылеева, по-видимому накануне восстания, Якубович будто бы предложил пустить солдат грабить кабаки, вынести хоругви из церкви и идти ко дворцу. До какой степени это правда – никто никогда достоверно не узнает.

Из показаний князя Евгения Оболенского:

«Якубович при мне действительно предлагал разбить солдатам один кабак по крайней мере, для возбуждения рвения солдат… Но Рылеев первый восстал против сей мысли, говоря, что мы подвизаемся к поступку великому, не должны употреблять низкие средства… Что же касается до грабежа и выноса хоругвей из церкви, я предложения сего от него не слыхал».

В тёмную декабрьскую ночь с 13-го на 14-е число заговорщики покидали квартиру Рылеева, пребывая в уверенности, что ранним утром Якубович не менее чем с тремя-четырьмя ротами измайловцев и с моряками пойдёт на Зимний дворец, как некогда ходил на штурм горских аулов. Успех казался им предрешённым.

Ничего подобного не случилось.

Ни затемно, ни на рассвете драгунский капитан во главе войск не появился.

Ранним утром он, по свидетельству Александра Бестужева, просто сообщил, что передумал.

Но когда взбунтованные другими офицерами роты Московского полка маршировали под его окнами, вышел к ним как настоящий разбойник – с двумя пистолетами и с саблей наголо.

Говорят, что, подняв шляпу на сабле, с криком «Ура, Константин!» шагал впереди мятежных рот… Затем, когда московцы выстроились в каре перед пустым зданием Сената, снова куда-то делся. Через некоторое время, однако, его видят возле Адмиралтейства, где Николай в окружении не слишком надёжной свиты собирал со всех сторон тревожные донесения. И капитан даже заявил новому императору: «Я был с ними, но, услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам». Потом он снова пред Сенатом, убеждает мятежников держаться крепко. Потом опять спешит к Николаю…

Что это было и в чём тут смысл – не мог никто понять ни тогда, ни на следствии, не берёмся и мы решить этот ребус.

Приговор Верховного уголовного суда в отношении Якубовича – вечная каторга, сокращённая в итоге, как и всем прочим, до 13 лет.

21 июля 1826 года отправлен закованным в кандалы в Сибирь. Каторгу отбывал на Александровском винокуренном заводе, на Благодатском руднике, в Читинском остроге, Петровском заводе. В 1839 году обращён на поселение в деревне Большая Разводная Жилкинской волости Иркутской губернии. В 1841 году по собственному прошению переведён в Енисейскую губернию, в село Назимово, где служил управляющим золотопромышленной компании.

Из донесения полковника корпуса жандармов Якова Казимирского, 1845 год:

[44] См. в главе о Рылееве.

[45] Интересно, что в описании примет государственного преступника Якубовича будет зафиксирован след точно такого же ранения, только в правую руку.