Замираю прямо на пороге.
Кажется, если я его переступлю, то самостоятельно зайду в клетку к зверю. Не сомневаюсь, что Герман будет издеваться надо мной до последнего. Смогу ли я выдержать? Всего три дня же, да?
Прикрываю глаза, вижу личико дочери, которая смотрит на меня с безусловной любовью и широко улыбается.
Ради нее я должна справиться!
Набираю в грудь побольше воздуха и переступаю порог.
Не помня себя, поднимаюсь на четвертый этаж, вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю его.
Замираю на секунду, боясь, что меня снова «встретит» Герман. Дрожу то ли от холода, то ли от страха. Но ведь выбора у меня нет. Раз приняла решение, нужно следовать ему до конца.
Это всего на три дня. Всего на три…
Впиваюсь зубами в нижнюю губу. Глубоко вздыхаю и открываю дверь.
Пару секунд стою, всматриваясь в коридор. Жду. Никто не идет мне навстречу.
Герман вроде бы не дома. Бросаю взгляд на вешалку для одежды. Его пальто нет на месте.
Шумно выдыхаю.
Захожу в квартиру, запираю дверь. Быстро раздеваюсь и иду в гостиную, откуда доносятся два голоса: дочки и ее няни. Стоит мне зайти в комнату, как Зинаида Павловна, сидящая на диване рядом с Алесей и читающая ей книжку, поднимет голову. Дочка следует примеру женщины. Видит меня.
— Мамочка, — малышка так быстро и проворно сползает на пол, что я даже не успеваю уследить за ее действиями.
Алесенька мчится ко мне.
Я подхватываю ее на руки, прижимаю к груди, чувствуя, что узел напряжения начинает потихоньку ослабляться. Сердцебиение замедляется. Вот только дрожь меня не оставляет. Только сильнее становится. Но, возможно, дело в том, что я конкретно замерзла, и лишь сейчас начала согреваться.
Медленно вдыхаю, также медленно выдыхаю. Отталкиваюсь от пола, иду к дивану.
Занимаю место Алеси, сажу дочку на колени и спрашиваю:
— Чем вы занимались?
Малышка задирает голову, чтобы смотреть мне в глаза.
— Смотлели Машу и медведя, — довольно улыбается, видимо, Зинаида Павловна разрешила посмотреть больше, чем одну серию, — иглали в кубики, составляли слова из буковок, — Алеся выпячивает грудь вперед, явно, гордясь собой. — А еще читали, — на этом она кривится.
Не любит моя дочка книжки. Совсем не любит. Зато Зинаида Павловна считает, что они отлично развивают детей, поэтому малышке приходится смириться.
Поворачиваю голову к женщине, благодарно ей улыбаясь. Но натыкаюсь на подозрительный взгляд. Не успеваю спросить, что случилось, как раздается трель дверного звонка.
Хмурюсь.
Я никого не жду, а у Германа есть ключи.
Звон повторяется.
Отсаживаю малышку в сторону. Поднимаюсь и иду открывать дверь, чувствуя, как узел внутри меня снова начинает затягиваться.
Ноги словно свинцом наливаются. Плохое предчувствие разносится по телу. Не знаю, откуда оно берется, но чем ближе я подхожу к двери, тем сильнее оно становится.
Черт.
Когда я стала такой трусихой?