Шершавой ладонью Кай накрыл мою грудь, большим пальцем провел по соску, очерчивая круги.
— Я столько раз представлял, как ты выглядишь. Рисовал тебя в голове снова и снова. Даже пару раз перенес на бумагу.
Где-то внутри поднялась теплая волна — удивление, перемешанное с восторгом.
— Ты рисовал меня?
Кай не отвел взгляда, пальцы все так же двигались, сводя меня с ума.
— Воробышек, на чердаке шесть коробок блокнотов, и в каждом — только ты.
Жар снова вернулся, но теперь он был другим — прекрасным.
— Кайлер…
— Люблю, когда ты произносишь мое имя, — пробормотал он и опустил руки к поясу моих штанов. Медленно, нарочно медленно стянул их вниз — вместе со всем остальным. — Всё еще чертовски блестишь, — выдохнул он хрипло. — Запоминаю каждую линию. Каждый изгиб.
— Кайлер, — снова сорвалось с моих губ.
Он поднялся, подошел к душу и включил воду, проверяя температуру. Затем пальцы зацепились за резинку спортивных штанов, и я застыла, глядя, как он их стягивает. Его член выпрямился, напряженный, как струна.
— Но мы же только что… то есть… ты же уже…
— Воробышек. — Его голос стал низким, с хрипотцой. — Я не занимался сексом очень, очень долго. Так что энергии во мне… предостаточно.
Из меня вырвался смешок, когда он притянул меня в душ и под струи воды. Его губы встретили мои без малейшего колебания. Это был не тот поцелуй, что случался по утрам, когда я чувствовала, как его решимость тает в полусне. Нет — сейчас всё было по-другому. Он отдавал себя мне осознанно, без тени сомнения.
Я отстранилась, проводя ладонями по его широкой груди, наслаждаясь рельефом мышц под пальцами и рассматривая татуировки, которые он обычно скрывал. Его кожа была как головоломка — рисунок переходил в рисунок, переплетаясь, сливаясь, образуя единое целое. И чем дальше я смотрела, тем больше находила знакомых символов, спрятанных в этом хаосе.
И тут я поняла, почему он никогда не ходил без рубашки. Ни в спортзале, ни даже на днях у бассейна у Коупа. Он всегда отшучивался, мол, солнце портит краску, но теперь я знала правду.
Дело было не только в воробье за ухом или в клубнике на предплечье. На груди у него распускались цветы дерена. Моё ожерелье — стрела — обвивалось вокруг реалистичного сердца, бьющегося прямо под этим местом. А чуть ниже я увидела пачку клубничных Sour Patch Kids и мармелада мишек.
На его коже было всё. Маленькая аптечка — точь-в-точь такая, какую я каждый день носила с собой в школу, чтобы обрабатывать его ссадины. А на ребрах — крошечные пластыри, будто разбросанные случайно. На правой стороне груди — губы, сложенные в форму лука. И множество других скрытых деталей, на поиски которых, я понимала, уйдут недели — если не месяцы.
А потом я застыла. На его боку была татуировка — мой портрет. Голова запрокинута, глаза закрыты, будто я подставляю лицо солнцу.
— Кайлер, — выдохнула я, пересохшими губами.
— Мне нужно было чувствовать тебя рядом. Даже когда ты была не моя. Когда я не мог к тебе прикоснуться, не мог держать тебя. Но всё равно — должен был чувствовать. — Он взял мою руку и опустил ее к своему бедру.
Наши пальцы вместе провели по чернильной полосе, опоясывающей его мускулы. Я сразу узнала почерк. Свой почерк. Моё имя — снова и снова, по кругу, вокруг его бедра.
— Ты всегда владела мной, Воробышек. Я просто хотел помнить это. Хотел, чтобы твое имя было на мне навсегда.
Я провела пальцами по его коже, по буквам, которые сама когда-то писала, по своему имени.
— Когда? — прошептала я.
— В день, когда мне исполнилось восемнадцать.
Я подняла взгляд.
— Кайлер...
— Я люблю тебя. Всегда любил.
Боль и счастье сошлись в одно пламя.