Мое тело не выдержало. Её оргазм поджег фитиль моего, и я взорвался вместе с ней — без проникновения, без слов, просто в унисон.
Это было лучше любого чертового ощущения в жизни.
Фэллон содрогалась, вытягивая из меня каждую каплю, не давая спрятать ни одной эмоции. Как всегда.
Но когда я открыл глаза, пальцы всё еще были в ней и меня охватил ужас. Леденящий, обжигающий, парализующий.
Нет. Нет, нет.
Слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком чисто.
Не для меня.
Я вытащил пальцы, страх обжег изнутри. Я не позволю себе разрушить её. Не запятнаю. Не передам ей свою тьму.
— Прости, — выдохнул я. — Я не могу.
Сбросил с себя одеяло и, как трус, убежал.
34 Фэллон
Прости. Я не могу.
Эти слова кружили в голове, как острые лезвия. Каждый оборот резал изнутри, оставляя после себя раны, которые не заживают.
Прости. Я не могу.
Боль раздирала меня, хотя тело все еще гудело. Этот контраст — между восторгом и пустотой — тянул на самое дно, туда, откуда уже не всплывают.
Дверь в ванную тихо щелкнула. Кай не хлопнул — он был совершенно спокоен, когда закрыл дверь. Когда закрыл нас.
В груди поднялось другое чувство — ярость.
Он не имел права. Не имел права притянуть меня, дать надежду, а потом снова оттолкнуть. Не имел права ставить точку, бросив в мою жизнь эти три слова, словно гранату.
Я сбросила одеяло и рывком встала. Тело все еще дрожало — внутри меня жил тихий гул, вибрация, сосредоточенная в груди, на кончиках пальцев, между бедер.
Я проглотила этот жар и распахнула дверь ванной.
Кай поднял голову. Он стоял у раковины, яростно тер руки. На столешнице — бутылка ополаскивателя. Все ясно. Он стирал следы. Стирал нас.
Двое играют в эту игру.
Я схватила бутылку, отвинтила крышку и сделала большой глоток. Огонь в горле показался даже приятным, хоть какая-то замена той боли, что жгла меня изнутри.
Сплюнув, я громко поставила бутылку на место.
— Знаешь что? Не помогло. Я все еще чувствую твой вкус. Чувствую твои руки. Твои пальцы во мне.
— Воробышек... — выдавил он.
— Потому что ты живешь во мне. — Слова вырвались, как выстрелы. — Сколько бы я ни пыталась тебя вырвать или выжечь — ты остаешься. Ты часть меня.
В глазах Кая вспыхнула паника, янтарь стал ярким, почти золотым.
— Черт. Я не могу... Я разрушу тебя, Воробышек. Я не могу тебя испортить. Ты — единственное хорошее, что у меня есть.
Боль накрыла новой волной — не телесной, а душевной, оглушающей. Я смотрела на него — и сердце рвалось.