– Луиса Акоцеллы давно нет в живых, – сказала Гофман. – Но его история продолжается, не так ли?
Шарлин кивнула. Слезы хлынули в три ручья, заструились по щекам, по руке, полились на грудь и на спину Гофман. Боясь, что ее рыдания привлекут кого-нибудь, Шарлин обхватила себя свободной рукой, пытаясь унять дрожь. Ладонь коснулась живота – тощего, твердого, загрубевшего после многих лет жизни впроголодь, а когда-то мягкого и плодородного, способного взрастить жизнь. Сидя здесь, на краю другого, ненадежного мира, Шарлин не жалела о том, что так и не родила. Особенно теперь, сама в некотором роде став ребенком, первой, кто возродился всем смертям назло. Луис бы с этим поспорил. «Возрождение или выкидыш?» – спросил бы он. Учитывая грохот, доносившийся из Форт-Йорка и Неспешнограда, Шарлин признала, что перспективы неутешительны. Она сосредоточилась на ближайших звуках: собственном плаче, дыхании Гофман, трении рук, поглаживающих руки.
– Надеюсь, это значит, что у нас опять будут собаки, – сказала Шарлин. – Мне их не хватает. Поможешь мне ухаживать за собакой?
– Да. Хотя я не собачница.
Шарлин рассмеялась.
– Люблю тебя, чудила. Ну что, в путь?
Гофман, по своему обыкновению, только кивнула.
К шуму добавился еще один звук. Тихий плеск взбаламученной воды. Шарлин выпрямилась, вытирая слезы (отчего повязки на пальцах порядком намокли), и уставилась прямо перед собой. Озеро Онтарио пошло рябью. Песчаная береговая линия покрылась пеной. Что-то было в воде. Что-то приближалось.
Туман белел как глаз зомби. В центре сгустилась темнота, словно кровь на марлевой повязке, скрепляющей хрупкий мир, а потом из тумана выплыло каноэ с двумя мужчинами. Темная одежда и черная раскраска на лицах превращали их в безликие силуэты. Мужчина на корме умело орудовал веслом. У того, что сидел впереди, на поясе по бокам висели пистолеты, но горло Шарлин сжалось при виде жестянки из-под кофе у него на коленях, а точнее – торчащих из нее инструментов.
Эти инструменты были ей слишком хорошо знакомы по медицинскому колледжу. Проволочные пилы. Зажимы для черепа. Зажимы для скальпа. Перфораторы для ламинэктомии. Щипцы для извлечения опухолей. Направляющие для сверления. Микроножи. Это были нейрохирургические инструменты – следовательно, эти люди, пляжные бродяги, как назвал бы их Линдоф, пожаловали из Форт-Драма. Тамошние заправилы насаждали свои порядки с помощью корректирующих операций на головном мозге.
Впрочем, это уже детали. Какая разница, каким образом тебя стреножат? Опять пора уносить ноги. Из тумана вынырнули еще два каноэ, за ними – еще четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два, разрывая марлевую повязку в клочья. Шарлин поняла, что нашествие зомби завершилось не только в Торонто, оно завершилось повсюду, включая Форт-Драм. Это, как и хаотичные огненно-дымовые сигналы из Форт-Йорка, подсказало потенциальным завоевателям, что у них в руках все козыри. «Вот что происходит, – подумала Шарлин, – когда моя утопия не совпадает с вашей».
Живые никогда не прекратят попыток стать мертвецами. Головная лодка ударилась о песок. Стало видно название на борту: «Антония». Мужчины стали выбираться на берег. Шарлин Рутковски встала и схватила Этту Гофман за руку.
«Потанцуем?» – чуть не спросила она.
«У тебя все хорошо?» – чуть не спросила она.
– А вот и Они, – сказала она вместо этого.
26. Красота
С первыми лучами рассвета Энни Теллер пересекла бульвар Уилшир и вошла в парк Хэнкок. Где-то на задворках памяти была картинка этой местности. Но все оказалось иначе. Художественный музей Лос-Анджелеса рухнул, теперь там были только руины, все в граффити. На другой стороне улицы виднелись обломки Берлинской стены. Павильон японского искусства, кривой, снившийся Энни даже после смерти, сложился как веер. В самом парке совсем не было уродливого зелено-коричневого шарма Лос-Анджелеса, который она видела на многих фотографиях. Здесь была сплошная красная грязь и выжженная земля, деревья и растения заменяли кучи вечного пластикового мусора.
Металлические протезы вместо половины ног, по версии самой Энни, помогали двигаться вперед, когда пали другие представители ее мертвого поколения. Лезвия, теперь уже притупленные, были ввинчены в кости запястий. Уцелели только лоскуты одежды. Бо́льшая часть кожи была опалена огнем. Шрамы от обморожения, полученные зимой, превратили остальную часть тела в серое пятно. Каждый день от Энни отваливались куски. Парк Хэнкок стал неузнаваем, но стала неузнаваема и она.
Однако смоляные ямы Ла-Бреа до сих пор ждали ее здесь.
В мозгу кружились факты, приходящие непонятно откуда. Сырая нефть просачивалась из-под земли десятки тысяч лет. Найденные кости пролежали здесь минимум тридцать восемь тысяч лет. Ни один биологический вид, сколько бы сил он ни прикладывал к самоуничтожению, не мог этого изменить.
Мозг, проработавший так долго, пошел на износ. Энни чувствовала это, когда мысли, засевшие в голове на многие непостижимые годы, снова и снова возвращались к ней. Она была здесь, хотя и не помнила, зачем пришла. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – эти слова преследовали Энни так же, как остальные представители ее вида преследовали быстродвижущихся. Когда-то эти слова были написаны у нее на груди. Они исчезли, но это оказалось неважно. Энни много раз сбивалась с пути, но никогда – с цели.
Почему же тогда она до сих пор чувствует незавершенность путешествия?
Энни Теллер падала тысячи раз, и каждый раз СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА заставляли ее подниматься. Она верила, что найдет здесь что-то, что поможет ей твердо встать на ноги. Эта идея пришла к ней просто и ненавязчиво. Как смола, липнувшая к коже.
Внутренний голос подсказал, что справа озеро Пит. Она двинулась к нему, но продвигалась медленнее обычного. Посмотрела вниз до сих пор функционирующим правым глазом и увидела, что металлические протезы вжимаются в горячий асфальт, проступающий сквозь траву. Пройдя по каменистому «полу», который когда-то был тротуаром, между остатками сетчатого забора Энни нашла проход, доковыляла до берега черного пруда, в котором бурлил метан.
В своем путешествии Энни видела много прекрасного, вот и сейчас замерла, несмотря на упорное стремление к цели. Бесконечные автострады, полные блестящих машин, похожих на гигантских мертвых кобр. Разрушенные мосты, похожие на убитых драконов, упали в водоемы, теперь прозрачные, как алмазы. Бизоны в таком невероятном количестве, что их стада выглядели тенями давно рухнувших небоскребов. Ничто не могло сравниться с этим.
Поверхность озера Пит была коричнево-желто-пурпурной, вода дрейфовала, образуя радужные узоры, похожие на дым, облака или смешивающиеся лужи крови, причем все это происходило на доисторической скорости. Повсюду были следы мертвых. Гирлянды из перьев, оставленные птицами, которых засосало под землю. Узоры из костей мелких млекопитающих, подобравшихся слишком близко. Скопления разнообразных черепов с широко раскрытыми челюстями, которые беззвучно пели.
Здоровым глазом Энни Теллер посмотрела на противоположную сторону ямы.
В золотых лучах стояла Тауна Мэйдью.
Энни быстро, хоть и фрагментами, начала вспоминать. Вспоминала, что в первые часы и дни все задавались вопросом «почему». Вот и ее единственно нужное «почему»: один человек нуждался в другом, чтобы жить было не так больно. Энни видела, как пускает стрелу из окна реабилитационного центра «Мэнсфилд у Шервуда», выбирая и определяя цель своей первой долгой прогулки. Теперь, спустя почти два года, когда она преодолела физические и душевные трудности, пережила восстановление, принятие должности старшего статистика, одиночество на работе, у Энни оставалась одна цель – Тауна.
Тауна Мэйдью стояла под бивнями самого крупного из трех пластиковых мамонтов. За пятнадцать лет под солнцем краска облупилась, но в остальном статуя выглядела так же, как на фотографиях. Тауна тоже не сильно изменилась. Она была все такой же высокой, все такой же притягательной, все такой же загорелой, все такой же лохматой. Возможно, она была здесь все это время, стояла, стояла, стояла, пока Энни шла, шла, шла.