– Нет, ты не спустишься! Это приказ! – взревел Нисимура.
Грир споткнулась и упала на холодную землю. Дети заплясали вокруг нее. С их губ свисали струйки черной, как сажа, слюны. Розовые мышиные глазки сияли. Звериные ручонки сжимали осколки кирпича, которым они вырезали миру сердце.
Личико опустился рядом с Грир и оттолкнул детей в сторону. Но они удержали равновесие и продолжили распевать приторно-сладкими голосами:
Раздался дружный рев, почти радостный вопль, только без намека на радость. Грир подумал, что такой звук могла бы издавать стая гоминидов, совместными усилиями раздирающих ребра мамонта. Обрушился целый угол Арсенала. Как минимум одного человека стерло в порошок, и приглушенные крики Грир терялись на фоне ярости разрушителей. Люди хлынули в Арсенал, как муравьи. Они хватались за гладкие бока ружей, гладили длинные стволы и распаковывали патроны, чтобы хорошенько все зарядить.
Вооружившись, они встали и увидели в стали оружия отражение факелов. Факелы держали те, кто выкрикивал лозунги в защиту Неспешнограда. И оружие, и факелы подняли к небу, как поднимают руки двое разлученных влюбленных в толпе на вокзале. Оружие тосковало по славным временам, да и люди вспоминали о них с нежностью.
Голос Нисимуры доносился откуда-то снизу.
– Обо мне не беспокойтесь. Что они могут сделать? Посадить меня? За симпатию, ну да. За симпатию к врагу. Это пережили мои предки. Я японо-американец. Понимаете, о чем речь?
Грир так пристально посмотрела на Личико, что его шрамы, казалось, запылали огнем.
– Ладно, – прошептала она.
– Японо… американец, – прохрипел Нисимура.
– Ладно! – закричал Личико, и Грир обрадовалась. Если они хотят идти, им нужна ярость. Личико схватил Грир за руку, чтобы помочь ей подняться, но она уже вскочила и бросилась к амбразуре у Северных солдатских казарм на Страхан-авеню. Не самый быстрый путь в Неспешноград, но лучший способ справиться с толпой. Личико бежал сзади, и Грир снова почувствовала благодарность. Ведь она вела их в бой, а не убегала.
Сквозь шум Грир все еще слышала голос Карла Нисимуры: его последнее слово повторялось ритмично, как проклятие.
– Американец… американец… американец…
23. Пусть мир полечит сам себя
Путь им осветило второе разграбление Форт-Йорка. Интенсивность пламени факелов указывала, что толпа направляется по Ниагарской улице, в восточную часть Неспешнограда. Грир, лучше кого бы то ни было знавшая эту местность, помчалась на север по Страхан-стрит, чтобы оттуда попасть на Куин-стрит, затаившись в двух кварталах к западу от места скопления толпы. Что потом? Личико понятия не имел. Если Нисимура не смог предотвратить падение Мутной Заводи, руководствуясь здравым смыслом, то что могли сделать он и Грир? У них не было никакого оружия, кроме лука. Они были никем.
В Новой библиотеке Личико читал много исторической литературы и потому еще на что-то надеялся. Самые великие люди когда-то были никем.
Грир бежала на полквартала впереди. Пожар в Форт-Йорке превратило стрелы в ее колчане в свечи, и казалось, что на каждой из них горит пламя. Личико побежал быстрее, его судорожные вздохи перекрывали рев тех, кто стоял на Ниагарской улице, и отдаленное ржание трех сотен лошадей Мутной Заводи, загнанных в угол огнем. Он даже не слышал топота ботинок Грир, пока она внезапно не остановилась. Она стояла на Куин-стрит, слегка удивленная. Вытянула руки, словно подбирая с земли невидимое платье. Благоговейно, медленно повернула голову влево, затем вправо. Зачем? Неспешноград есть Неспешноград. Неспешноград никогда не меняется.
Личико услышал это раньше, чем увидел, – устойчивый тембр, многогранный, как у любого хора, от меццо-сопрано до контральто (он никогда не разбирался в этих итальянских словечках), от баритона до баса, то выше, то ниже, будто снег, падающий, чтобы снова взмыть в небо. За этим изменчивым гулом слышались мягкие, неровные удары, словно мозолистые пальцы били в потрепанные временем барабаны. Лицо остановился, схватил Грир за руку – а звуки уже ничем не отличались от стука костей, крови и мяса. Это был он; он был им; они были нами. Они всегда были нами.
Неспешноград заполонили сотни зомби. Это Личико запомнил с того раза, как застрелили Шеф: из каждого окна и дверного проема на них неожиданно глянули светящиеся белые глаза. Опустевшие цветочные лавки, кофейни, обувные магазины, бутики, букинистические лавки, кафе-мороженые, закусочные, кафе и бесчисленные квартиры. Триста зомби? Четыреста? Пятьсот? Личико не знал.
Множество шаркающих ног в кандалах; множество болтающихся рук и кусков плоти на них; множество выпотрошенных тел, сквозь дыры в которых виднелись лица других зомби; множество голов, свисающих со множества измученных шей… Но сейчас все эти головы были подняты – Личико поклялся бы всем, что осталось, что головы подняты, костлявые подбородки повернуты к луне, к огню, к тому, что добралось до молочно-белых глаз зомби и наконец растревожило мертвяков.
Когда подошла толпа, это напоминало пожар. Теперь были не только факелы, но и накопленное за пять лет огнестрельное оружие. Виднелись вспышки, раздавались выстрелы. Вот почему Грир повернула голову: стадо зомби было слева от нее, толпа – справа. Они должны были встретиться примерно напротив того места, где стояли Грир и Личико. У них были места в первом ряду с видом на последнюю схватку, которой все или боялись, или ждали, или надеялись избежать.
Во главе зомби стоял Король-Мьюз, рядом с ним волочила серый язык по тротуару немецкая овчарка-зомби. Мьюз был тощим и грязным, но все равно притягивал взгляд. Хромота могла означать, что Мьюз ослаб, но, раз зомби его не кусали, это наводило на мысль о другой возможной причине. И Личико понял, что ему все равно. Ему захотелось подбежать к Мьюзу, пожать ему руку, сказать, как приятно снова его увидеть, как классно было бы еще раз послушать его песни.
Но просить было не нужно. Гитара Мьюза, все та же, с потертым ремешком, висела у него на плече. Серые пальцы медленно, но уверенно сыграли мелодию из четырех тактов, простую, но притягательную, печальную, но вдохновляющую, задумчивую, но бодрящую, мелодию, которая раз в поколение становилась гимном протеста, своего рода огнем. Личико показалось, что он спятил, но стонущие зомби, похоже, повторяли основной аккорд мелодии, будучи более едины, чем когда-либо была едина эта толпа.
Личико озарило.
– Это не нападение, – сказал он.
– «Уходи!» – выдохнула Грир, прижимая руку к лицу, закрывая рот, приплюснув нос и наполовину прикрыв широко раскрытые глаза.
Личико подумал о значке Шеф: «БУНТУЙ». Должно быть, это совпадение, но почему бы не поверить в невозможное? Почему бы не поверить сейчас, когда все закончилось? Возможно, это был последний толчок, в котором они все нуждались.
В воздухе витал запах сажи. Новая библиотека, личные истории. Личико потратил сотни часов на их чтение, и в памяти всплыла строчка из личной истории Шарлин Рутковски. «Я оставила их, – сказала она. – Что может быть проще? И какой шаг требует больше сил, чем этот?»
Не то действуя по приказу, не то просто повинуясь врожденному инстинкту хищника, вооруженная толпа выстроилась в линию, перекрывая Куин-стрит. Они держали оружие наготове, но не стреляли. Эти люди, жаждущие крови, сами пролили ее немало. Они хотели избавиться от боли, даже если для этого приходилось стрелять и надеяться, что боль передастся кому-то другому.
Вирусы так не работают – болезнь, переданная одному человеку, остается в другом, и в итоге заражены оказываются все. Когда зомби были уже в одном квартале от толпы, Личико опустился на колени и потянул Грир за собой. Подумал: толпе, наверное, кажется, что вершится нечто беспрецедентное. Но нет. Марши одинаковые: увидел один – увидел все. И зомби без плоти выглядят примерно одинаково. Изможденность придала им одинаковый цвет. Старейшие зомби, «мякотки», вообще не имели полноценного тела, но все же были тут; ребра «мякоток» запутались в ногах остальных зомби, черепа «мякоток» застряли в их ребрах. Самое невероятное, что там была и Шеф. Рядом с Королем-Мьюзом шел зомби, волокущий эту примечательную старушку.