Грир вскочила, вырываясь из объятий Личика. У Мьюза явно затуманился разум: своей неровной походкой он напоминал то ли зомби, то ли кого-то голодного и больного. Возможно, он до сих пор был жив, возможно, его можно было вытащить из этого кошмара, но те, кто его нес, слишком опьянели то ли от выпивки, то ли от власти, чтобы видеть в нем человека, а не очередного никчемного упыря.
Грир словно очутилась в старой боевой хронике (а почему бы и нет?). Это была Вторая гражданская война. Грир будто находилась вне тела, управляя им, как воздушным змеем, которого уносит ветром. Но она не успевала. Ноги устали и были изранены. Ей нужно было чудо, настоящее чудо из прошлого: Фади Лоло и его велик не очень быстрые, но справиться бы помогли. Грир слышала скрип синего велосипеда под задницей и глупое хлопанье развевающегося шарфа Фади. Этого хватило. Она ускорилась, вспомнив последние слова Фади: «Мне следовало остаться с моим народом. Езжай быстро».
Она выкрикнула имя Мьюза, зная, что если он услышит, то, как всегда, повернет голову и усмехнется: мол, старая добрая Грир, героиня, Волк, преследующий своего Зайца. Мужчины поймут свою ошибку и поставят Мьюза на ноги, и, когда Грир врежется бы в него, его руки лягут на ее плечи, умело, как всегда.
Грир ошиблась, забыв, кто она такая. Это снова было важно. Она была чернокожей. С оружием. Не стоило удивляться, почувствовав пулю в боку. Неспешноград превратился в пятна и сполохи, от выстрела. Грир пошатнулась, но продолжала идти. Мьюз был в нескольких шагах от нее. Грир тоже умела удивлять, она очень быстро двигалась.
Когда вторая пуля попала ей в горло, Грир едва заметила это. В одном из пожаров сработал заложенный динамит, и раздался оглушительный, ослепительный взрыв, который проделал дыру в самой реальности, и сквозь новую рану мира Грир увидела мир Мьюза – мир изумления, мир глубинной жизни, жизни людей, животных, растений, всего остального. Личико за ее спиной кричал совершенно зря. Нечего тут кричать. Он скоро поймет.
Третья пуля вошла ей в череп, и последним, что увидела Грир Морган, был Король-Мьюз. Она рухнула на него, вырвала своим весом из рук мужчин и повалила на землю. Его тело было теплым, хотя и не таким теплым, как голос при встрече, во время песни: «Возьмите мои черные кости, их жар остудите в реке». Грир было уютно там, с ним, как и сотни раз, когда она прижимала Мьюза к себе для поцелуя. И хотя ее глаза наливались кровью, глаза Мьюза были мягкими, добрыми и ждущими. И не белыми. Совсем не белыми.
25. Марлевые повязки
Шарлин обнаружила Гофман в парке «Маленькая Норвегия» у крематория для «мякоток». Угли давно погасли. Единственный свет исходил от залива: голубое сияние луны и красная рябь пожара, бушующего на севере Форт-Йорка. Шарлин часто приходила сюда, чтобы сжечь «мякотку» или мусор, но, насколько она знала, добровольно тут не рассиживались. Вид-то прекрасный, да уж больно его портят обгорелые останки повсюду.
Она присоединилась к библиотекарше – бывшей библиотекарше – на скамейке. Гофман не проронила ни слова.
Какое-то время они слушали отдаленный треск огня и звук непонятных взрывов. Смотрели, как стелется над водой кисейный туман. В это время года туманы – редкость, и Шарлин подумалось, что озеро горестно вздыхает от жара пожаров и пролитой крови.
– Хочешь вернуться? – спросила она. – Что-нибудь взять с собой?
Она заметила, что Гофман нацепила свою уродскую старую поясную сумку, и не удивилась, когда женщина покачала головой. Гофман была не из тех, кто любит нагружаться пожитками. Из ее волос, точно перхоть, сыпались клочки бумаги. На глазах у Шарлин один обгоревший клочок опустился на поясную сумку. На нем стояла одинокая буква В.
Шарлин осторожно подергала забинтованными пальцами лямки рюкзака, звякнула карабинами, и Гофман поняла, что ее собеседница готова отправиться в путь.
– Я прихватила кое-что из хосписа. Ивовую кору, эфира немножко. Бо́льшую часть оставила. Людям понадобится. Уже нынче вечером. Только пускай поторапливаются. Бульвар Форт-Йорка кишит «мякотками», а пожар будет прямо напротив. Малыш Хедрик и прочие «мякотки» тоже сгорят. Не знаю, может, огонь и не перекинется.
Склонив голову, Гофман посмотрела на север. В такую ночь стоило ожидать чего угодно; Шарлин тоже посмотрела, но сначала никого не увидела. Лишь потом, на самой границе видимости, она различила группу людей, собравшихся на стоянке возле старого прибрежного районного центра. На мгновение Шарлин охватила щемящая тоска. Нисимура хотел перестроить центр лучше прежнего, чтобы он стал оживленным местом встреч, когда население Мутной Заводи перерастет близлежащий район. Какие у них были планы, какие головокружительные мечты!
– Сдается мне, это АВ-клуб, – сказала Шарлин. – Вон та высокая девушка, наверное, Джорджия. У них сумки. Тоже, видно, собрались в дорогу. Помнится, Король-Мьюз говорил, что нас спасет искусство. Хотелось бы верить. Дай-то Бог, чтобы у этих ребят все было хорошо. – Она посмотрела на Гофман. – Не хочешь их догнать? Может, нам с ними по пути?
Гофман прищурилась, покачала головой. Шарлин хотелось посмотреть, как ребята уходят. Они пойдут бодро и целеустремленно, не растеряв уверенности, что способны добиться чего угодно. Но она отвернулась, зная, что это зрелище лишь причинит боль. Потому что это утопия, правда? Нисимура, так редко ошибавшийся, и тут зрил в корень. Утопия не имеет ничего общего с тем, чтобы где-либо обустроиться. Главное – безостановочное движение вперед. Страх смерти – из той же чертовой оперы. Бог с ней, со смертью, не прожить толком свою жизнь – вот что страшно.
– Верно, – согласилась Шарлин. – Они молоды. Мы бы их только тормозили.
Не задумываясь, она повторила то, что сделала в «прощальной комнате», – протянула руку, обняла Гофман за плечи и прижала эту чудачку к себе. Та в ответ не попыталась отстраниться.
Шарлин прижалась головой к ее голове и смотрела, как струится вода. Сидя тихо, как мышка, она прислушивалась к своему телу, к каждой его частичке, выискивая признаки болезни, как всегда с тех пор, как воскресла. Кроме боли в четырех пальцах, ничего такого не ощущалось. Хороший знак.
Отчего ж ей тогда так тяжко? Шарлин подумала о пластиковом Иисусе в столовой Мэй Рутковски, вещающем: «Будьте милосердны». Спаситель был прав. Все, что требовалось жителям Форт-Йорка, чтобы не знать горя, – это проявить милосердие к самим себе.
– Прости, – сказала Шарлин.
– За что?
– За то, что привела тебя сюда. Архив был бы в большей безопасности в Вашингтоне. Ты правильно делала, что хранила его в тайне.
Гофман покачала головой.
– Разве не так? – спросила Шарлин.
– Люди прочтут его. Что запомнят – перескажут другим. Это будет передаваться из поколения в поколение. Истории на самом деле никогда не заканчиваются.
– Этта, с твоей стороны это очень мило, но я не знаю…
– Луис Акоцелла, – сказала Гофман.
Шарлин захлопнула рот. Кажется, ей еще не доводилось слышать, чтобы Гофман кого-нибудь перебила. Она всегда была слушателем, а не собеседницей. Услышав полное имя Луиса из уст Гофман, Гофман, которая всегда говорила исключительно о делах и в основном задавала вопросы, Шарлин поджала губы. Она не заплачет. Нельзя. Ронять слезы на шею Гофман? Это уж слишком. Гофман с отвращением отстранится.