Мужчина врезал ему кулаком в нос. Голова Личика ударилась о кирпичную кладку. Всполохи тьмы, вспышки боли, сперва на затылке, затем в центре лица. Он словно вновь оказался в Неспешнограде, в моменте, когда Нисимура потянулся за пистолетом в кобуре и задел мизинцем его щеку. Это было как пощечина, внезапное, сокрушительное напоминание об истине, о которой они все якобы забыли: Личико был отвратителен, и никто, кроме зомби, не хотел находиться рядом с этой изувеченной образиной. Одно ухо, половина носа, шрамы под глазами и безгубый рот. Кровь, хлещущая из ноздрей Личика, в ночи казалась черной, и это было даже логично: у чудовища вроде него не могло быть красной крови.
– Пусти меня, урод хренов! – выплюнул старик. – Таким гребаным уродам, как ты, лучше бы вообще эвтаназию провести! – И он засеменил внутрь как крыса, просовывая усатое лицо в дыру в двери. Следом забирались другие. Руки старика скользнули по изуродованному лицу Личика, и он сполз по стене на холодную землю. Он снова был Чаком Корсо: самолюбивым красавчиком с шикарной прической, в одежде от «Армани», с шестом, где могли танцевать модели.
То, что осталось от двери, выбил кто-то изнутри, и толпа взревела «ура!». Свирепо ухмыляясь, люди выволокли наружу избитую Блокгаузную Четверку. Носы были приплюснуты или скошены, выбитые зубы прилипли к окровавленным щекам и шеям. Один держал руку как-то странно, из-под кожи торчала кость.
Первым был Стюарт Шардлоу, единственная надежда Мутной Заводи на любительское радио. Он пожертвовал в Новую библиотеку свою потрясающую коллекцию водительских прав. Красивый, светловолосый – типичный американец, способный цитировать статистику бейсбола прошлых лет, как псалмы. Вместо кроваво-красной кардинальской шапочки, в которой он появлялся везде, сейчас его голова была залита настоящей кровью. Второй – Рид Холлис. Он бесил Нисимуру, но нравился Личику: тот видел, как сильно Рид мечтал о жизни домоседа, причем не ради халявы, а чтобы проводить как можно больше времени с гражданской женой и двумя приемными дочерьми. Третьей была Мэнди Маундсон, единственная женщина в Четверке и, конечно же, единственная, с кого содрали одежду выше пояса. Она прославилась в Мутной Заводи как профессиональный парикмахер-визажист. Ее заливистый смех был слышен за несколько кварталов и отчасти походил на рыдания Мэнди теперь. Последним шел Федерико Риера, тихий, отважный человек, который терпеливо, постепенно сверял новые библиотечные тексты с имеющимися данными, чтобы регистрировать новые виды растений и животных, – задача, к которой он нескоро вернется, учитывая сложный перелом.
Личику показалось, что он слышит, как Линдоф выкрикивает приказы, но голос тонул в шуме. Краешком сознания Личико отметил, как быстро Линдоф перестал иметь значение. Он был как динамит, не более, и после взрыва от него остался только запах серы. Никто не скандировал имена Шьяма и Ён-Суна – это просто поводы. Многие бежали, но сейчас здесь толпились люди – в свете факелов полосатые, как тигры, – и от них исходили визжащие, ядовитые облака горючей ненависти. Толпа стала процессией, и процессия двинулась на юг, вдоль каменной стены, к амбразурам «Циркуляра». Они облизали губы. Потерли промежности. Они очень сильно этого хотели и слишком долго держали целибат.
Чья-то рука схватила Личико за голову и потянула вверх. Он отстранился.
– Пусти! – закричал он, ничем не отличаясь от старика, совсем ничем.
– Личико. – Голос был спокоен.
– Не смотри на меня!
– Личико. – Как можно быть таким спокойным?
Он отвел от лица руку, обнажая вялую белую плоть, и сглотнул слюну. Перед ним на траве на коленях стояла женщина. Личико отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом, но она тоже повернула голову, и этой настойчивости хватило, чтобы сломить его дух. Он скривил лицо, отчего оно стало еще уродливее, и оглянулся.
На Этте Гофман все еще были ботинки, рюкзак и поясная сумка из Неспешнограда. Она выглядела такой же невозмутимой, как и всегда, хотя видела перед собой урода. Возможно, дело в том, что она недавно видела нечто худшее – смерть единственной подруги. Словно читая его мысли, Гофман покачала головой.
– Она не умерла.
– Что? Кто?
– Шарлин.
– Этта, мне жаль. Мне жаль, но она умрет. Просто иногда процесс идет подольше.
– Нет. Она нормальная.
– Это кошмар, Этта. Они вломились, вытащили их, они сумасшедшие…
– Шарлин воскресла. Она пришла в себя.
Из-за будничного тона слова Гофман полились в него пронизывающим дождем. То, что она говорила, было просто и в то же время невероятно. Личико был уверен, что остановиться и задуматься его не заставило бы больше ничто. Может, Личико и имел репутацию РАССКАЗЧИКА ПРАВДЫ, но Гофман была на шаг впереди, она по своей природе была неспособна искажать факты, преувеличивать или гиперболизировать. Если она сказала, что Шарлин Рутковски пережила укус зомби, то…
Лицо его вытянулось, он привалился спиной к Кирпичному складу боеприпасов.
Значит, это правда, а значит, это наверняка все изменит. Должно.
– Нисимура. – Жалкий всхлип, совсем не для эфира. Личико прочистил горло, проглотил сгусток крови, а вместе с ним жалость и страх. – Карл!
Он схватил рюкзак Гофман и потащил ее за собой вверх по небольшому склону туда, где сидел ошеломленный Нисимура. Личико упал, занозив колени о разбитый ящик – еще одна травма, которую придется игнорировать, – и потряс вялые запястья друга, как будто дергал концы скакалки.
– Карл! Очнись! Посмотри на меня!
Нисимура, с красными от слез глазами, прищурился и посмотрел в лицо Гофман.
– Прости, – прошептал он.
Услышав это грустное слово от самого выносливого из жителей Форт-Йорка, Личико почувствовал, как все внутри вздувается, заставляя трещать кости, и это был лучший исход. Его бывший тренер Ксандер всегда говорил, что настоящая сила приходит к телу, когда оно восстанавливается после ран. Личико схватил Нисимуру за плечи.
– Ты был великолепен, Карл. Я тобой горжусь. – Это было правдой, и Личико почувствовал, что начинает возрождаться.
– Они не слушали… – сказал Нисимура.