– Карл, мне нужно, чтобы ты выслушал, что скажет Гофман.
– В этом нет смысла. Они никогда не…
– Мастер-главный старшина Карл Нисимура! – закричал Личико. – Ты сейчас же выслушаешь Гофман, или я отдам твою задницу под трибунал!
За всю карьеру Нисимура ни разу не видел человека, не боящегося нарушать военные приказы. Его глаза расширились и прояснились, взгляд заострился.
– Есть, – сказал он. – Готов слушать.
Пока Гофман говорила, Личико смотрел на Мутную Заводь. Она была почти пуста. С шоссе над головой и с высоток вокруг доносились пронзительные крики конвоя, который можно было различить по искрам, поднимающимся от зажженных факелов. Личико оглянулся на друзей, и Гофман снова отвернулась.
– Помогите мне встать. – Нисимура протянул им руки. – Мы должны сказать им. – Его подняли на ноги. – Пора бежать.
Они не крались по Куин-стрит, как обычно. Они бросились туда, где горели факелы, спеша по следам громящей все толпы. Личико растоптал растения в саду, а Нисимура отколол кусок от Народных солнечных часов. Гофман пришлось хуже всех. Она отставала, и в какой-то момент Личико услышал глухой удар. Оглянувшись, он увидел, что Гофман лежит на траве, споткнувшись о неосвещенный колодец рядом с Арсеналом. Она приподнялась на обеих руках, но ей явно было нехорошо.
– Нужно бежать! – крикнул Нисимура, стоя неподалеку.
Лицо Гофман скрыла тень. Его лицо тоже было скрыто, и, как бы ужасно он ни выглядел, Личико сожалел, что они не могут увидеть друг друга, ведь это, возможно, их последний шанс. В то же время он был воодушевлен. Библиотекарша вытащила его из зыбучих песков. Она не могла угнаться за мужчинами, но одним из ее достоинств был пофигизм на чужое пренебрежение. Личико прошептал: «Прощай», – и побежал за Нисимурой, который уже перелезал через нерабочее восьмикилограммовое орудие, установленное в юго-западном углу форта.
Это были улицы великого Форт-Йорка, бывшего Торонто на берегу озера. Изящная лента бульвара Форт-Йорк, яйцевидные башни кондоминиумов «Уотерпарк Сити», трамвайные пути на Флит-стрит, которые постоянно ремонтировали в надежде на возрождение, симпатичный маяк Куинз-Уорф с красной крышей, место встреч рабочих групп днем и влюбленных ночью. Личико догнал Нисимуру на бульваре Лейк-Шор. Вытоптанная трава прекрасно указывала путь дальше.
Парк Коронации по площади был едва ли больше трех полей для софтбола, которые когда-то здесь были. Два из них теперь распаханы для посевов. Группа фанатов спорта, включая Стюарта Шардлоу, скосила последнее поле, сделав его мягким и выровняв почву граблями. Стюарта, Рида, Мэнди и Федерико заставили встать на колени, и с их лиц стекали слезы, слюна и кровь. Визжащие, глумящиеся, шипящие люди окружили их – все, кроме детей, которые просто радовались суматохе, толком не понимая, что творится.
На правом поле, опустив голову между колен, сидел в одиночестве мужчина. Нисимура подбежал, присел на корточки, Личико подбежал следом. Это был Сет Левенштейн, близкий друг Шарлин, и первой мыслью Личика было, что он пришел на берег озера, чтобы оплакать ее смерть. Если так, то у них потрясающие новости. Но нет: колени Левенштейна были раздвинуты, и он харкал кровью.
– Что случилось? – потребовал ответа Нисимура. – Ты в порядке?
– Мы пытались рассказать им о Шарлин, – пробормотал Левенштейн.
– Кто это «мы»? – спросил Личико.
– Я и Харт. Они не стали слушать.
Личико повернулся, осмотрелся как аутфилдер, ищущий мяч за пределами поля, и увидел в траве, менее чем в пятнадцати метрах от себя, еще одно неподвижное тело.
– Мы пытались остановить их, – простонал Левенштейн.
Если бы Харт был жив, Левенштейн бы хлопотал над ним. Нисимура вскочил на ноги, снова став молодым моряком, а не пятидесятивосьмилетним управленцем, и бросился к толпе людей, ярко-оранжевой в свете факелов. Их крики заглушали любые мольбы о пощаде. Личико устремился за ним. Между Левенштейном и Блокгаузной Четверкой было тридцать метров, и их можно было преодолеть за пару секунд. Личико удивился, как они умудрились потратить на это так много времени.
Он видел многое. Видел Ричарда Линдофа, сияющего на вершине сжимающегося круга; от его зубов отражался свет факелов. Видел длиннющие руки – потому что в них были бейсбольные биты. Экипировку, естественно, оставили рядом со ржавой защитной сеткой. Некоторые биты были отведены назад, как у заправских игроков, другие подняты, как дубинки пещерных людей. В искаженных пламенем лицах читалась готовность бить и крушить.
Личико видел первые удары: ракета в ребра Федерико, отбойный молоток в плечо Рида, торпеда в живот Мэнди, ровный, профессиональный удар в центр лица Стюарта. Ручьи крови лились так быстро, что в воздухе схлестывались с другими струями, и плазма плясала, словно колибри. Личико, который обычно засыпал под скучные спортивные репортажи, мгновенно осознал неизбежность появления бейсбольных бит во время последнего штурма Форт-Йорка: они такой же мощный символ Америки, как и любой другой.
Личико слышал, как под его ботинками дрожит земля, но землетрясения вроде бы не было. Люди неистово размахивали битами. А потом кто-то достал нож и вонзил в яремную вену Федерико. Хлынула артериальная кровь. У каждого в Мутной Заводи были ножи, и они всегда были под рукой. Мэнди ранили ножом в грудь, ее язык вывалился наружу, а из сердца хлынула черная кровь. Люди прыгали как молодежь на концерте. Как будто чудом было убийство, а не воскрешение Шарлин в ясном разуме. Стюарт, ослепший, с разбитым лицом, полз к первой базе, пока его не пырнули ножом в спину – должно быть, сотню раз – и пока шерстяное пальто, хлопковая рубашка, кожа и мышцы не превратились в густое пурпурное месиво. Рида несколько раз ударили ножом в лицо, остатки щек, подбородка, носа и ушей разлетелись в разные стороны, и ему суждено было стать похожим на Личико, если бы он остался жив. Но он умер.
Личико не знал, когда именно врезался в толпу. Знал только, что чувствует, как липкие, извивающиеся тела, снующие как новорожденные мыши, толкают его туда-сюда. Нисимура был неподалеку, они несколько раз сталкивались, пока какой-то гигант не сбил Нисимуру с ног и не унес прочь. Из смуты возле второй базы Личико видел, как трупы Блокгаузной Четверки закидывают камнями и мочатся на них. Ножи по-прежнему были в руках, и самое интересное еще только начиналось. Для этих четверых не было ни хосписа, ни «прощальной комнаты», ни пневмопистолета. Люди ходили, ждали, стряхивали кровь со своего оружия. Личико уткнулся подбородком в грязь, боясь, что, если сейчас встанет, это привлечет внимание людей с бейсбольными битами.
Все знали, что превращение в зомби – процесс приблизительный. Оно могло занять две минуты или двадцать, а в холодном климате и два часа. Личико не знал, сколько прошло времени, но, видимо, достаточно. При четырех кандидатах на оживление – более чем достаточно. Блокгаузная Четверка не шевелилась. Послышался ропот замешательства. Раздались возгласы недоверия. Пораженные люди вспомнили, как Харт и Левенштейн кричали что-то о Шарлин Рутковски. Это правда? Некоторые завизжали, когда до них дошло. Некоторые заплакали. Личико гадал, уместно ли сейчас чувствовать облегчение. Но, пережив Рошель Гласс и Натана Бейсмана, Скотти Рольфа и Рэмси Дилана, генералов Сполдинг и Копполу и, наконец, Ричарда Линдофа, он легко считывал сигналы к плохим новостям. Ни о какой безопасности не шло и речи.
– Мы справились! – воскликнул Линдоф. – Все мы!
Вздохи, всхлипы, ругательства, вопли, ропот.
– Нет, – сказал Личико, и ему в глаза прилетел холодный комок грязи.
– Так давайте закончим! Давайте покончим с этим! Это наш шанс!
Радостные возгласы, улюлюканье, крики, хлопки, подбадривания.