Нисимура услышал, как люди спорят на частотах, чуждых Форт-Йорку. Увидел невидимые границы, пролегшие между прежде сплоченными: последователи Карла кучковались на востоке, приверженцы Ричарда Линдофа стеклись на запад. И даже больше, чем сам Карл мог ожидать, его тревожили повернутые на запад затылки и красноречивые взгляды в том же направлении.
Он еще не видел говорившего, но это наверняка был Линдоф. Его последователи собрались перед складом боеприпасов. Внутри томилась Блокгаузная Четверка – и сам склад находился всего в пятнадцати метрах от Восточного Блокгауза, места преступления.
Нисимура, Грир, Личико и Гофман успели дойти до офицерских казарм, прежде чем люди преградили им путь, требуя внимания.
– Карл, народ начинает волноваться…
– Если он выступит, мистер Нисимура, вам действительно следует подумать…
– Если Линдоф увидит, что вы привели сюда «мякотку», он…
– Все назад! – хрипло выкрикнул Нисимура. – У нас тут женщина умирает!
Собственные слова заставили его вздрогнуть. Он увидел, как дрожь пробежала по рядам. «В этот бы детский сад – воспитательницу», – подумал Нисимура. Поразительное число таковых пережило зомби-апокалипсис. Уж кому, как не такого склада людям, увещевать неразумную толпу.
– Это ужасно. Но, Карл, сложившаяся ситуация…
– Избавьте ее от мучений. Принесите забойный пистолет…
– Мы о ней позаботимся. А вы идите и поговорите с людьми…
– Это Шарлин Рутковски! – воскликнул Нисимура. Если бы эти люди забрали носилки, им пришлось бы научиться действовать неотложно, к чему самого Нисимуру приучила суровая жизнь. – Мы не собираемся убивать ее прямо здесь, как корову! Думаете, она не заслуживает нормальной – человеческой – участи? Мы доставим ее в хоспис. Уйдите с нашего пути, пожалуйста.
Грир бросилась в атаку, раздавая направо и налево яростные тычки локтями, в то время как Личико сложил руки клином и рванулся вперед. Толпа наконец расступилась. Единственными, кто все еще стоял у них на пути, оказались трое детей – игравших в ладушки, как и сотни других малышей до них. Разве что вместо «жили мы у бабушки» этими детьми исполнялся свой, новый фольклорный мотивчик, родившийся в маленькой, но быстро растущей школе Форт-Йорка:
«Палить» тут можно было только из помянутого выше забойного пистолета. Пневматической штуки, прежде использовавшейся мясниками для быстрого умерщвления домашнего скота. Дети приняли эту практику как должное с той же готовностью, с какой их родители когда-то приняли столь же морочный ритуал захоронения трупов. В других песенках говорилось о том, как поступать с укушенными и погибшими за стенами форта, о том, что весь Неспешноград должен быть оставлен зомби. Нисимура дивился тому, что стишки успокаивали и взрослых, переживавших возрождение мира.
Команда обошла детей в саду, топча землю. Длинные листья жухлой кукурузы били их по щекам. Нисимура увидел, как Шарлин вцепилась в путы, словно желая достать до листьев, прикоснуться к ним – что угодно, лишь бы остаться живой еще несколько минут. Как и сам форт, сад был треугольным и занимал треть лужайки. Несмотря на то что здешние кукуруза, клубника, бархатцы, черноглазки, примулы, лилии и филодендроны засохли к этому сезону, было очевидно: это сильные всходы. Изобилие и роскошь, поглотившие Северную Америку, принадлежали мертвым, и в смирении с ситуацией Форт-Йорк построил сад, чтобы доказать, что люди тоже могут позволить красоте существовать, не разрушая ее.
Проход был свободен. Дети бросились врассыпную. Грир и Нисимура поднажали, Гофман еле-еле поспевала за ними. Они миновали центральную точку форта, большие солнечные часы. Была половина пятого, дневной свет почти сошел на нет. В западной стороне, бросив взгляд поверх бетонной дорожки, Нисимура увидел Арсенал, самый мощный символ поселения.
Мало кто проделывал весь путь до Торонто без оружия, а то и без целой охапки, но, ежели хочется жить в Мутной Заводи, – изволь сдать оружие в Арсенал. Не просто запертый – надежно опечатанный и охраняемый. Близость огнестрельного оружия была в чем-то сродни близости Неспешнограда: весь смысл был в том, чтобы активно отказаться от обладания им. Поскольку орды свежих зомби не являлись уже много лет, тайник с тремя комплектами огнестрела на случай непредвиденных обстоятельств передавался от человека к человеку в постоянно действующем Совете хранителей форта – слово «хранитель» было выбрано намеренно, чтобы напомнить советникам, что они граждане, а не лидеры. В голове Нисимуры промелькнул образ Шеф. Не сморщенной мудрой старушки с заплетенными в косицы волосами, какой ее изображали дети, а обезглавленной выстрелом, произведенным по его воле.
Личико своим появлением спугнул парочку милующихся подростков. Они целовались у «Циркуляра», полукруглого участка стены с двумя амбразурами; в каждой были установлены ржавые, нерабочие пушки. Грир подняла носилки над пушками и протиснулась в отверстие, заставив Нисимуру сделать то же самое. Мышцы пятидесятивосьмилетнего мужчины дрогнули, и носилки опасно накренились, но Гофман подсобила и подхватила ношу.
– Ого, – выдохнула Шарлин. Это было ее первое слово с тех пор, как ее пристегнули.
Это был знак того, что Шарлин проживет достаточно долго, чтобы, умирая, быть окруженной с той же заботой, которую проявляла к другим. Во всем был виноват Нисимура. Он мог бы отказаться от участия в наряде, если бы захотел. Приближалось голосование, и никто не стал бы его винить. Но гордость, словно ядовитое семя, расцвела в его груди. Нисимура всем хотел доказать, что он Святой Карл, лучший из всех. А причина всему какая? Да, в сущности, простая политика. И это противоречило тому, какой он хотел видеть Мутную Заводь. Если Ричард Линдоф так быстро «скорректировал» настроения народа – то, возможно, результат завтрашнего голосования не имеет значения. Здесь происходила более серьезная битва, и Карл, вероятно, уже проиграл ее.
Было облегчением оставить толпу позади. Они галопом пронеслись по бульвару Форт-Йорка и отмахнулись от «мыльного часового» хосписа. Резкий аромат домашнего мыла перебивал запахи соседней больницы. В зависимости от того, что случилось за день, на этом участке пахло мочой, калом, кровью или даже алкоголем, если кто-то умудрялся раздобыть старую бутылку и напивался до рвоты. Сегодня пахло просто хлоркой, и Карл был этому рад. Хлорка шибанула в нос и на несколько секунд заглушила запах самого хосписа, этот тошнотворно-сладкий смрад.
В хосписе воняло гнилью, и Нисимура сделал то, что делал всегда, – быстро вдохнул полной грудью эту вонь, чтобы притерпеться, как человек, пулей бросающийся в холодное озеро. Ни один элемент Форт-Йорка не был так важен, как хоспис: признание, познание и принятие смерти – вот что могло бы в конце концов улучшить человечеству жизнь. Вот во что еще мог поверить мастер-главный старшина Нисимура.
Он не помнил, что располагалось в этом здании раньше. Маникюрный салон? Студия кикбоксинга? Оно было перестроено и перекрашено – хотя и не в «антисептический» бежевый цвет, каким прежде, до появления зомби, отличались больницы. Хоспис, по сути, и не был медицинским учреждением. Все, что отделяло входную зону от царства «мякоток», – пара разноцветных занавесок: одна в розовый горошек, другая с узором в виде маленьких стилизованных фигурок футболистов.
Грир и Нисимура опустили носилки на пол.
Никто не умел так изящно доносить плохие новости, как Личико. Уже не дожидаясь, пока его попросят, он проскользнул за занавеску, чтобы поставить работников хосписа в известность: один человек из сегодняшнего наряда фатально пострадал.
Грир вжалась в стену, как будто только сейчас, когда их ноша была доставлена, могла начать осознавать свою вину. Гофман опустилась на колени рядом с носилками, ее невыразительное лицо блестело – словно слезы до того переполнили Этту изнутри, что начали сочиться прямо из кожи. «У нее же голова вот-вот рванет, как у Шеф», – пришла в голову Нисимуре абсурдная мысль.
Прощание произошло быстро. Так было всегда. Нисимура выбросил из головы все лишнее, наклонился и посмотрел на умирающую женщину. Он произнес достаточно утешительных слов в адрес павших, чтобы составить из них целый сценарий, но сейчас не мог выдавить из себя ни словечка. Это же Шарлин Рутковски. Шарлин! Сердце форта – в отличие от мозга-Нисимуры. Им теперь придется как-то жить без нее. И это будет непросто. Это, мать его, сложно представить.
– Я… – начал он.
– Здесь не принято извиняться, – прошептала Шарлин, – ты же знаешь.
Нисимура кивнул.