В чем Нисимура был прав, так в том, что сбрасывать оковы эгоцентризма оказалось почти что приятно. Люди из WWN частенько называли себя «слугами гражданского общества», почему-то умалчивая о шести-семизначных зарплатах за свой «бескорыстный труд». Личико вспомнил, как один оппозиционер в интервью каналу жаловался: мол, президент Буш после 11 сентября упустил шанс, выпадающий раз в поколение, подтолкнуть американцев к добровольной и единой работе на благо общества, практически к коммунизму; мол, лучше шанса с поры Второй мировой войны не выпадало. И вот прошло несколько десятилетий – и Личико понял: а парень-то в чем-то прав был. Самоотверженность и готовность поступиться собственным ненаглядным «я» могли спасти мир.
Нисимура проскользнул в амбразуру слева от «Циркуляра». Личико наблюдал, как жители окружили его, словно орда зомби. Дальше Личико почти ничего не видел; солнце уже село, и он едва заметил, как Грир крадучись направилась на юг, к заливу. Ее лук казался прямым, без изгиба, на фоне согнутой спины. Личико не знал, что делать. Пойти за Грир, убедиться, что с ней все в порядке? Остаться здесь и ждать, пока Шарлин закончит свой путь земной? Или отправиться за Нисимурой и стать «верным помощником шерифа», каким он всегда был? На самом деле выбора не было. Если результаты завтрашнего голосования окажутся под угрозой, его обязанность – говорить правду тем, кто может попросить об этом. Личико спустился по лестнице хосписа, и ему показалось, что лодыжки слегка хрустят: бряк-кряк.
Личико поздоровался с часовым, вымыл руки и прислонился к пушке, радуясь, что тусклый мерцающий свет факелов форта скрывает его лицо. Люди, находившиеся за этими каменными стенами, сходили с ума от беспокойства; запах их страха напоминал запах зомби, выползших с поля боя генерала Сполдинг. Возможно, Мьюз поступил мудро, уйдя после явления Линдофа.
Нисимура однажды сказал, что мир суров, а утопия – хрупка.
Личико оперся на пушку почти всем весом. Хотел, чтобы эта допотопная чугунная дура сняла тяжесть с его души. Он вспомнил долгую ночную беседу, которую провел с Нисимурой и Шарлин после того, как приехал сюда четыре года назад. Это было его лучшее воспоминание после рокового октября. Возможно, это в принципе его лучшее воспоминание – и точка. Когда еще в своей жизни, полной безразличных моделей и пренебрежительных коллег, Личико чувствовал себя по-настоящему уместно в чьем-либо обществе?
Они втроем побывали в столовой Форт-Йорка, построенной в 1815 году – по крайней мере, так гласил плакат, – и уборка тарелок со столов превратилась в поистине волшебный междусобойчик. Нисимура, ведущий себя неформальнее и нормальнее некуда, упершись локтями в стол, излагал идеи, разработанные им в Мексике, Соединенных Штатах и Канаде.
– А вот вы двое, – спросил он, – религиозные люди?
– Мои предки – убежденные карикатурные католики, – откликнулась Шарлин с пола, где умудрилась уютно устроиться. – Такие, с четками. Забавные дела: вера крепнет, когда ей не уделяешь полжизни. Может, это и богохульство… но разве не правда?
Личико задул целый ряд свечей, прежде чем пересесть поближе. Он был еще новичком в ту пору и стремился уберечь этих людей от зрелища своего лица.
– Раньше я никогда особо не задумывался об этом. – Он пожал плечами. – Никогда ни о чем особо не задумывался, собственно.
– Мои предки были синтоистами или буддистами, – сказал Нисимура. – Сам я никогда не исповедовал ничего из этого. И то, что я повидал в «Олимпии», не вызвало у меня особой симпатии к христианству. Но именно такой энтузиазм нам и нужен. Нам надо, чтобы люди уверовали.
– Я бы не обольщалась, – сказала Шарлин. – Все, во что люди верили, пошло прахом.
– А во что они реально верили больше всего? – поинтересовался Нисимура.
Шарлин вздохнула.
– Я лично знала парня, верящего в мощь гаджетов.
– Я его понимаю, – заметил Личико. – Я болтался в интернете сутками напролет. Сейчас и сам не понимаю, что меня там привлекало. Нам все время говорили, что наши гаджеты против нас же и обращены. Воруют наши данные и продают их. Но я все равно продолжал верить.
– Маленькие ядерные бомбы… и их мы таскали при себе все время. Иные – даже в душ без них не ходили. – Нисимура кивнул. – Вся проблема с так называемыми интеллектуальными устройствами заключалась в том, что их можно было персонализировать. Следить за тем, кто тебе нужен. Видеть и слышать только то, что тебе нравится. Это как постоянно пялиться в этакое ручное зеркальце. Конечно, мы были одержимы гаджетами. Теперь вся хитрость в том, чтобы заменить это зеркало окном. Мы больше не должны видеть самих себя, нужно узреть друг друга.
– Не получится, – со вздохом протянула Шарлин.
– Ну и настрой, Рутковски, – пожурил ее Нисимура.
– Всем будет казаться, что как вид мы регрессируем. Даже мне иногда так кажется.
– Вы, Карл, говорите о том, чтобы вдохновлять людей идеями в той же мере, в какой прежде их вдохновляла религия, – заметил Личико. – Только проблема в том, что религия полагалась на чудеса. Мы истратили все, что у нас было. В библейские времена люди подумали бы, что наша жизнь до рокового октября была полна чудес. Слепцы могли прозреть. Калеки – снова на ноги встать…
– А тут еще и мертвые оживать начали, – с усмешкой добавила Шарлин.
– И все, для чего мы жили при этом, – вредить друг другу, – подвел черту Личико.
– Именно это и вселяет в меня надежду, – возразил Нисимура. – Одно я знаю точно: в те времена мы не были счастливы. Не были довольны собой. Сейчас все изменилось в том плане, что мы снова можем увидеть мир красивым и неиспорченным. Я и впрямь верю, что мы сможем наладить в нем безопасный быт, если будем придерживаться философии животного царства, беря только то, что нам по-настоящему нужно.
– Сколько здесь людей? – спросил Личико.
– Этта Гофман проводит перепись населения, – сказала Шарлин. – Наверное, порядка пяти или шести сотен. Так, навскидку.
– С таким количеством план осуществим, – произнес Личико. – Такому количеству можно сказать: «Не расщепляйте атом», «Не производите напалм», «Не изобретайте социальные сети», – и они, возможно, послушаются. Но если поднять отметку до тысячи? До двух тысяч?..
– Я где-то читала, что потребуется десять тысяч голов населения банально для того, чтобы избежать кровосмешения, – добавила Шарлин.
– Libido dominandi, – сказал Нисимура. – Тяга к господству. «Власть – это страсть», если говорить чуть более поэтизированно. Кто долго трется в среде моряков, волей-неволей выучивает эту крылатую фразочку.
– Ох, латынь. – Шарлин скривилась. – Если мне предоставят выбор, я предпочту зомби-апокалипсис медицинскому колледжу.