Двумя этажами выше кондитерской доносились жалобные звуки трещащего дерева, шорохи наждачки по стенам, лязг цепей на лодыжках – и, конечно же, бряк-кряк, бряк-кряк, будто лопается попкорн. Все это значило, что зомби наверху не счесть. Но если у кого и имелся навык, позволявший обходить этих медленных мертвяков играючи, – то, разумеется, у Грир Морган. Шарлин беспокоилась о судьбе Нисимуры. Сейчас его ум представлялся ей похожим на моток бечевки, слишком туго затянутый Ричардом. Грир вполне могла послужить роковым мечом для этого гордиева узла.
Голос Карла, надломленный и встревоженный, донесся откуда-то изнутри:
– Грир!
Шарлин подавила ужас и, как того требовал ее пост, оглядела Куин-стрит. Посреди улицы лежала «мякотка», все еще привязанная к носилкам. Другим зомби, похоже, это не нравилось; Шарлин показалось, что из окон и дверей их теперь торчало в два раза больше, чем когда-либо прежде. Она попыталась изобразить спокойствие, противоположное суматохе в кондитерской, прежде чем позволила себе взглянуть на зомби, сидящего в метре от нее.
Шеф держала голову прямо – и во все бельма глаз таращилась на нее. Шарлин была вынуждена признать, что ей приятно внимание старухи-зомби. Радикально, но факт. За последние полтора десятилетия она испытывала симпатию к отдельным зомби, даже что-то вроде духовного родства – как в случае с женщинами-зомби из Гаймона, штат Оклахома. Но у нее никогда не возникало желания проводить время с кем-либо из них, пока не появилась Шеф. Древняя старуха казалась средоточием мудрости – и Шарлин поняла, что жаждет записаться ей в ученицы.
Все говорили, что увлечение Шеф блестящими штучками – каприз миндалевидного тела. И все же оно придавало этой зомби некую осознанность, наблюдаемую лишь у самых старых обитателей зоопарка, примирившихся с правилами содержания в неволе и позволяющих изучать себя – в той же степени, в какой они сами изучали людей. Для Шарлин наблюдать за «мякоткой» – хоть в качестве сиделки Малыша Хедрика, хоть здесь, на улицах Неспешнограда – было сродни созерцанию игры брызг над водопадами смерти: научить чему-то зрелище неспособно, но преисполнить благоговения и освежить восприятие – вполне.
Изнутри кондитерской снова раздались крики, стук двери, кто-то пнул ботинком мусорное ведро. Вместо напряжения Шарлин чувствовала себя измотанной. Она так долго слушала эти отголоски споров на жизнь и на смерть, что каждый звук теперь вонзался ей в плечи, как когти стервятника: спина сгибалась под тяжестью птичьей туши, черные перья лезли в глаза.
– Не стрелять! – закричал Нисимура. – Смирно! Это она!
Грир была найдена. Это хорошо. Шарлин, однако, не ощутила по этому поводу никакого душевного подъема. Внезапно на нее накатила тоска. Было что-то печальное в Шеф – или, что еще более неприятно осознавать, в самой Шарлин, когда она стояла перед Шеф. Протокол Форт-Йорка предписывал, что, когда человек умирает и превращается в зомби, его мозг необходимо сразу же вывести из строя, а тело предать огню. Это означало, что, хотя Шарлин и была верной служанкой «спасенных» зомби, сама она никогда не сможет существовать как одна из них. Казалось бы – даже хорошо. Но сколь много тайн хранили в одном лишь факте своем живые мертвецы! Как мало продвинулись живые в понимании их сути – а ведь прошло уже столько времени, что даже самые стойкие зомби вымирали!
Словно не по собственной воле, ее рука потянулась навстречу Шеф – воспарила подобно космическому кораблю, бороздящему необъятные звездные просторы. На Шарлин были розовые зимние перчатки из искусственной кожи, с отделкой из искусственного же меха. «Пальцы» Шарлин сама обкорнала ножницами. Она выбрала эти перчатки из запасов Мутной Заводи, ибо они оказались впору. Но сейчас, в тусклом сером свете, они казались проблеском того будущего, когда у людей снова появится время для таких явлений, как стиль. Ярко-розовый цвет затмевал (и в то же время как бы выгодно оттенял) коричневую палитру Шеф. Что, если однажды об этой многоуважаемой старухе-зомби будут думать реже, чем о том, какой оттенок розового больше подходит к той или иной форме губ?
Шарлин дотронулась до косичек Шеф. Те были будто из проволоки. Нисимура убил бы Шарлин, если бы увидел, как она вот так касается зомби. Ей было все равно. Ее осенило, что Шеф немного похожа на ее маму, Мэй Рутковски, или на то, как Мэй могла бы выглядеть сейчас. Шарлин нежно провела пальцами по покрытой пятнами гнили щеке Шеф. Та подалась от ее прикосновения, как воск. Шеф портилась. Все менялось каждый день, и только Шеф видела конец так же хорошо, как и начало, – что бы это ни было, чем бы это ни могло стать снова. Шарлин провела пальцами по фиолетовой воспаленной нижней губе в знак признания – того, что не смогла дать Джону Доу.
– Прости, – прошептала она.
Осколки со звоном покатились по разбитой плитке, когда четверо, спотыкаясь, вышли из кондитерской. Среди них была Грир, отчаянно пытавшаяся высвободить запястье из хватки Нисимуры. Шарлин распознала в ее бледности гораздо более редкую эмоцию – шок. Грир стала свидетельницей чего-то примечательного, причем – единственной.
– Мы же тебя только что звали, – рычал Нисимура, – отсюда, с улицы!
– Пусти! – отбивалась Грир.
– Она сказала, что Мьюза там нет, – сказал Личико.
– Но зомби там до хрена, – сказал Нисимура.
– Убери свои дурацкие лапы!..
– Намного, намного больше, чем кто-либо…
– Я сейчас врежу тебе, Нисимура.
– Нам нужно уходить, – сказал Личико, высмотрев в темноте десятки белых глаз.
– Лучше ударь меня, – сказал Нисимура, – чем снова подвергай риску всю группу, Грир!
– Снуп.
Последнее слово прозвучало тихо, почти затерявшись в шуме, слишком громком по меркам Неспешнограда – среди всего этого шарканья подошв и клацанья пряжек.
Снуп – это имя использовал только один человек, и то четыре года назад, что наводило на мысль: его ляпнули в шоке.
Шарлин до самой смерти не забудет эту цепочку взглядов: она оборачивается к Гофман; Гофман таращится на Шеф; Шарлин смотрит на Шеф.
Шарлин ничего не почувствовала, пока не увидела, что случилось: это было не более болезненно, чем слишком крепкое рукопожатие. Челюсти Шеф сомкнулись на четырех ее пальцах. Несколько мгновений Шарлин Рутковски наслаждалась зачаровывающим зрелищем собственной верной смерти. Это было зеркальное отражение укуса, полученного Луисом, – не совсем верное, ибо Шеф не зацепила, в отличие от мамаши Акоцеллы, большой палец. В молочно-белых глазах зомби не было злобы. Она лишь сделала то, что было в ее природе. Шарлин поймала себя на том, что кивает, торопясь простить. В конце концов, живые тоже поступали так, как им было свойственно.
Шеф моргнула. Биологических причин на то не было – это было сродни маленькому дару.
Означало ли это, что укус тоже стоило воспринимать как дар?
– Нет! – взревел Нисимура.