– Тогда ты знаешь, что он сделал там, на Перекрестке дьявола.
– Продал свою душу. – Эти слова испугали Грир, и она махнула рукой, чтобы скрыть это. – Пошли. Хватай гитару, и сматываемся.
– Я не могу пойти с тобой, детка.
Грир вздохнула, и у нее возникло ощущение, будто в горле застрял колючий комок шерсти. Она обратила глаза к полу. Похоже, здесь жила наркоманка. Консервы тут открывали ударом каблука, и на жестяных боках виднелись засохшие пятна там, где вытекла жирная жижа. Мелкие осколки пластиковых зажигалок усеяли пол. Всюду – подпалины и пепел от прогоревших костров. Носки и старые тряпки, замаранные чем-то вроде крови – или даже кровью. Ведро в углу – не исключено, что сходило за нужник. Грир пнула одну из пустых банок и проследила, как та перекатывается. Это был кошачий корм: на этикетке был нарисован упитанный милый персидский котик с рыжей шерстью. Рисунок выгорел, выродился в бледную тень самого себя, и от этого зрелища у Грир в глазах защипало, а сердце горестно заныло. Ужасно, ужасно! Ей хотелось свернуться калачиком на грязном матрасе и обнять этого некогда красивого мужчину, но Грир боялась, что стоит его костлявым рукам сомкнуться на ней – и она уже никогда не встанет. Не найдет в себе сил встать – даже тогда, когда шаткозубые мертвяки с сухими пастями обступят их кольцом.
– Это все из-за твоих разговоров, – сказала она. – Ты это месяцами в себе носил. Да что там! Годами!
Мьюз тихо усмехнулся.
– А ты никогда не прислушивалась.
– Вот сейчас – созрела послушать. Пойдем, вернемся в форт. Завтра будет голосование. Там Ричард мутит воду… ох, тебе еще столько всего предстоит узнать.
– Ричард, – вздохнул он, – и стал одной из причин, по которым я ушел.
– Теперь ты можешь вернуться из-за него. Можешь поговорить с людьми, объяснить им, что они должны делать. У тебя это хорошо получается.
– Уже слишком поздно. Я должен быть здесь. Ради своих людей.
– Твои люди в форте.
Улыбка Мьюза выглядела так, словно ему больно. Он покрутил шеей, и та громко хрустнула – звук странным аккордом включился в рождаемый перебором струн мотивчик.
– Ты же знаешь Этту Гофман, да? – спросил он. – Библиотекаршу.
Грир ухватилась за это. Впрочем, сейчас она ухватилась бы за что угодно.
– Она сейчас там, на Куин-стрит. Давай навестим ее.
– В глубине души мы все это знали, но не осознавали, пока эта дама не выложила все как есть: зомби-вирус не превращает зараженных в каннибалов, он превращает их в людоедов. Он античеловеческий.
Визги, скрипы, стоны: открывались двери, мертвые руки хватались за перила, гнилые стопы штурмовали лестницу.
– Тогда никто не хотел слушать это дерьмо, – сказала Грир, – и у нас нет времени на это сейчас.
– Гофман во многом была права. Но в одном она ошиблась.
– Хватит драматизировать. Скажи все, что хочешь сказать, и мы пойдем.
Пальцы правой руки снялись со струн, в то время как левая обхватила гриф. Повисла тишина.
– Зомби – это не недуг. Недуг – это мы.
Длинная холодная рука скользнула в ее горло, схватила надежду, как потроха, и вытянула изо рта. Дело было не в словах Мьюза: на слова Грир было всегда плевать. Нет, дело было в том, каким тоном он это выдал. Тоном, полным упрямой веры. Ничто не могло вытащить его отсюда, кроме грубой силы. С Мьюзом ей никогда не справиться. Да еще и когда кругом столько зомби… Слезы заволокли Грир глаза.
– Так вот что ты здесь делаешь? Будучи живым, изображаешь из себя мертвяка?
– Что я тебе сказал на перекрестке? Лучше всего прятаться у всех на виду.
– На морозе? Заедая свои дурацкие принципы кошачьим кормом?
– Просто послушай, Грир. Просто послушай. Я собираюсь сыграть еще.
– Так вот что, черт возьми, ты делаешь?
– Они успокаиваются, когда я играю. Может, и ты смиришься.