Да нет, не бывать такому. Она сама себя накручивала.
Захотелось переброситься с кем-нибудь словом-другим. Обычная дружба с Гофман была невозможна, но Шарлин привязалась к этой необычной и на удивление храброй женщине, чьей первой вылазкой за пределы округа Колумбия стало долгое и опасное сафари в Форт-Йорк с архивом на буксире. Во время той поездки Гофман привязалась к Шарлин со страстью столь же странной, сколь и трогательной. Их одинаковый возраст никогда не мешал Шарлин чувствовать, что Гофман – младшая сестра или даже дочь, ребенок, которого они с Луисом так и не успели воспитать.
– Этта, скажи-ка мне: когда световой день увеличится?
– После зимнего солнцестояния. Через шесть недель.
– Целых шесть. Господи. А на какое число выпадает самый длинный день? Это в июле, да?
– Двадцать первого июня.
– Потрясающе. Собирается ли Лувви разослать всем напоминание?
– Я не знаю, что там собирается делать Лувви.
Шарлин усмехнулась, поскольку Гофман не могла увидеть это в сумерках. Библиотекарша Мутной Заводи работала слишком усердно – и потому, чего уж греха таить, слишком уж много знаний о том, как функционирует Новая библиотека, хранилось только у нее в голове. Поэтому Шарлин приставила к ней ассистентку, Лувви Лафайет. У той было все, чего не было у Гофман. Энергичная и настойчивая, кокетливая, привыкшая оживленно тараторить и хихикать в обществе нравящихся ей мужчин двадцатилетняя девица славилась легкомыслием и распутством, которые ставили в тупик любого, кто достиг совершеннолетия до рокового октября. Гофман реагировала на Лувви как на осу, подлетевшую слишком близко к ее лицу, но Шарлин подозревала, что та еще потеплеет к ассистентке.
– Ну, пусть кто-нибудь – ты или Лувви – даст мне знать накануне, ладно?
– Конечно. У меня в календаре стоит пометка.
– В наши дни нам всем нужно ради чего-то жить.
До прибытия в РДДУ Шарлин никогда не встречала никого, кто вел бы точный счет дням теперь, во Второе Средневековье. Самым неожиданным преимуществом прибытия Этты Гофман стало возвращение нормального календаря. После встречи с Гофман и ознакомления с ее архивом кто-то в форте довольно бесцеремонно спросил, знает ли она, какой сегодня день. Гофман ответила конкретно и уверенно. Глаза спрашивающего наполнились слезами. За ним тут же подтянулись другие – и все задавали плюс-минус одинаковый вопрос. После десяти лет сумбурных прикидок этим беднягам захотелось точности. Кто-то даже разразился смехом: «Так это был понедельник, выходит? А я всегда ненавидел понедельники». Кто-то ударился в рыдания: «Я целых два года жизни здесь потеряла! Как так, как же так?»
Одни обнимались, другие радовались, третьи грустили. Но это однозначно был праздник, которого никто не ожидал, день рождения – день возрождения – для всех сразу.
Время, прежде рассеянное, как пух одуванчика, снова разложилось на составные блоки: дни, недели, месяцы, годы. Нисимура восемнадцать месяцев уговаривал людей завести календари и часы; Гофман убедила всех за одну ночь. И потом все стали дознаваться: а что, можно сделать какие-нибудь толковые часы? Этта поскребла по сусекам полуразвалившихся стеллажей филиала публичной библиотеки Торонто (на нее все прежде, в общем-то, забивали), нашла инструкцию и сообщила: да, никаких проблем. Взгляните-ка: элегантные и простые в использовании солнечные часы! «Рецепт» их создания сарафанное радио распространило очень быстро, и вскоре повсюду стали появляться выпиленные из фанеры размеченные циферблаты с торчащими из них кверху стержнями-гномонами. В течение недели в центре Форт-Йорка были установлены Народные солнечные часы, украшенные ничего не стоящими монетками, – почетное место посреди почетного места.
«Инженерная команда» приступила к созданию настоящих часов с латунным механизмом и кварцевым генератором. Пока у них мало что получалось, но, когда Шарлин услышала «щелк-щелк» – такое похожее, но в то же время так отличающееся от «бряк-кряк» суставов зомби, – она восприняла часы как вновь забившееся сердце возрожденного, реанимированного мира. Возможность измерять время, идущее вперед, придала значимость времени уже минувшему. Смерть Луиса от пули Шарлин больше не была «размазана» по всему ее прошлому – теперь стало ясно, что он умер какое-то определенное, поддающееся измерению количество времени назад. Теперь Шарлин могла поднести это мгновение к свету, увидеть его, оплакать и впервые оставить позади, вернув в череду часов, дней, месяцев и лет.
Одна страница из прошлого Шарлин, занесенная в архив, описывала самое большое сожаление в ее жизни после 23 октября… и само по себе это говорило о многом. На самом деле это была первая страница ее записей, сделанных ночью 23 октября в прозекторской № 1. По словам Этты Гофман, Джон Доу был одним из первых мертвецов – если не самым первым, – оживших в Соединенных Штатах. Шарлин пожалела, что узнала об этом.
Что, если тот Джон Доу был представителем новой расы? Каковы были шансы, что первый зомби объявится в обществе людей, которые в силу своего сочувствия к мертвецам должны были меньше всего поддаться панике? Все, что сделал Джон Доу, – посмотрел на Шарлин и потянулся к ней, а что она сделала в ответ? Бросила его сердце на пол. Пнула туфлей в бахиле. Шарлин задала тон всем последующим взаимодействиям людей и зомби.
Что, если она совершила первородный грех?
Что, если теперь вся Земля расплачивается за это?
Разумеется, все это – лишь признаки до нелепости раздутого чувства собственной важности. И тем не менее мучавшие ее вопросы несколько месяцев кряду не давали Шарлин спать по ночам. Как только она почувствовала, что пришла пора стать честной с самой собой, то призналась: все эти тревоги о Джоне Доу стали причиной того, что она возглавила хоспис. Именно Шарлин, по сути, и заставляла людей ходить в наряды, собирать «мякотку»… Сейчас ей было даже как-то тоскливо без Малыша Хедрика. Кризис Блокгаузной Четверки, возможно, был неизбежен в социальном эксперименте нового времени, каковой представляла из себя Мутная Заводь, но Шарлин все равно чувствовала бы себя сейчас в большей безопасности, залечивая раны прошлого рядом с этим мягкотелым парнем.
– Как думаешь, – спросила она у Гофман, – у нас все будет хорошо?
– Я не знаю, – ответила библиотекарша.
– Я имею в виду, основываясь на истории. Новой истории. Ты знаешь ее лучше всех.
– Тогда нет. Не будет.
Шарлин вздохнула.
– Тебе нужно научиться искусству лжи во спасение.
– Вот как? Ладно. У нас все будет хорошо.
– Просто все так навалилось… разом. Ричард. Блокгаузная Четверка. Сперва ушел Мьюз, за ним Грир. Люди почувствуют себя уязвимыми. Это сыграет Ричарду на руку. Мы будто прокляты.
– Никто не проклят.