Грир уронила лук, обхватила голову обеими руками.
– Я знаю, ты не хотел их убивать. Или даже причинять им боль. Но стать зомби? Мьюз, ты идиот, тупой ублюдок, зачем ты это сделал? Это уже чересчур!
– Ты расстроена, – прошептал он, – и, детка, я понимаю. Я уважаю твои чувства. Но ты спроси-ка себя: кому еще из людей говорили это? «Чересчур», «знай свое место»…
Грир вцепилась в дверную ручку до ломоты в костяшках. Даже великое горе не притупило ее инстинкты выживальщицы. Она развернулась на каблуках, остановила взгляд на металлическом стуле, схватила его и подставила под дверь. Это могло бы сдержать нескольких зомби. Но стул был покрыт ржавчиной; да и ручка свисала, как глазное яблоко в гнилой глазнице. Деревянная преграда, казалось, вот-вот расколется, как старая тыква. Грир повернулась обратно к Мьюзу.
– Ты высокомерный мудак. Никто не слушал твою болтологию в форте, так что ты пришел сюда, чтобы найти людей, попросту неспособных сказать тебе «заткнись».
– Злись. Все в порядке. Но скоро я стану одним из них. Они это чувствуют. Останься в моих объятиях – и никто из них не причинит тебе вреда.
– Хрена с два. Чтобы ты меня укусил? Это твой грандиозный план?
Мьюз ухмыльнулся. Его зубы оказались коричневыми.
– Укушу только в том случае, если ты сама того пожелаешь.
– Я не собираюсь умирать здесь с тобой, тупой ублюдок!
– Люди, зомби – мы все умираем, – мягко сказал он. – Вот что нам нужно принять. Мы умные зомби в той же степени, в какой они – глупые люди. В любой миг эти две линии могут сойтись, и мы с ними станем абсолютно одинаковыми. Тело и душа снова будут вместе. Уж я-то знаю. Да и Шеф это чувствует. Любой в Неспешнограде это чувствует. Как думаешь, почему тот же Ричард столь упорно борется? Бьется, будто рыба на крючке. Так вот, он это тоже чувствует. Я знал, что ты придешь навестить меня, малышка, я ждал. Ведь ты… чувствуешь, не так ли?
Грир не чувствовала ничего, кроме ярости. Под яростью ярко пылало горе, под горем – то беспокойство, что она испытывала с самого рождения. Только протест и заставлял ее шестеренки вращаться – а Мьюз предлагает ей опустить кулаки? Сдаться? Хотя, может, это вовсе и не капитуляция. Мьюз спросил, чувствует ли она, – и в его глазах горел факел воли. Впору было и впрямь поверить в это чувство. Оно проявлялось в шорохе крон деревьев, ныне владевших миром, – в том, как их ветви опускались лишь наполовину, чтобы Грир не могла дотянуться до них, или в воробьях, описывавших круг, прежде чем улететь, тем являя ей необъятность неба. Люди здесь были ничтожествами, а в глазах мертвых жителей Неспешнограда ныне светилась потусторонняя, негаданная мудрость. Отслеживая ее перемещения по своей вотчине, они всегда были готовы качнуться ей навстречу – и принять в свои ряды.
Грир хлопнула себя по лбу, чтобы прогнать эти мысли. Затем ей показалось, что она услышала второй шлепок, третий. В этой квартире было слишком тесно для стрельбы из лука, но она ведь успешно отбивалась от зомби не раз, имея из оружия только ботинки и кулаки. Грир сжалась, защищаясь, услышав приближающиеся шлепки. Как только Мьюз попался ей на глаза, она забыла обо всех правилах, требовавших в первую очередь проверять каждую гребаную комнату в каждом гребаном здании. Грир оплошала, как новичок, – а такие промашки новый мир не прощал.
Собака вышла из-за угла скачущей, неровной походкой: у нее отсутствовала задняя левая лапа. Это была немецкая овчарка-зомби. Отличительные качества породы изменились: массивная грудная клетка сохранила бочкообразную форму, хотя половина внутренних органов вывалилась наружу через широкие трещины в ребрах. Некогда пушистый хвост стал тоненьким, как нитка бус; остатки меха свисали с него, подобно мху. Уши, некогда похожие на заостренные радары, сгнили до самых кончиков. Собака держала голову низко – при жизни это сошло бы за признак агрессии, но теперь не свидетельствовало ни о чем, кроме разлагающейся шеи. Длинный язык немецкой овчарки, тридцатисантиметровый жгут сухой серой плоти, волочился по полу – именно он издавал шлепающий звук.
Грир выпрямилась. Огромные челюсти делали собак-зомби, в отличие от людей-зомби, ровно до тех пор опасными, покуда не сгнивали заставляющие их смыкаться мышцы и сухожилия. Этот зверь, чьи белые глаза светились в темноте как два фонарика, явно еще представлял угрозу. Он прошел в считаных сантиметрах от лежанки Мьюза. Грир было плевать, что этот тупой ублюдок сам себя обрек на смерть, – она не собиралась стоять столбом и смотреть, как трехногое нечто глодает его кости. Она занесла ногу повыше – и отступила назад.
Овчарка села.
Это было самое невероятное, что можно себе представить. Собака приподнялась на своих искалеченных передних лапах, насколько это было возможно, укрыв куцым хвостом облезлые останки задних конечностей. Она смотрела на Грир, высунув дохлый язык, не то чтобы преданно – но в каком-то смысле удовлетворенно.
Мьюз убрал руку с гитары и потянулся к собаке. Грир судорожно выдохнула, представив, как его умелые пальцы превращаются в обрубки, но овчарка не напала. Он почесал ей за ухом. Мьюз явно проделывал это много раз раньше: шерсть в этом месте была содрана, и ногти Мьюза царапали оголенный череп животного.
– Это Уилли, – сказал он.
Вот и все. Она увидела слишком много.
Грир опустилась на колени, порезав икру о банку из-под кошачьего корма, и прижалась лицом к влажной, распухшей шее Мьюза. Он отложил гитару в сторону, и она обвила руками дрожащую костлявую спину музыканта. Несмотря на все, что произошло с ними обоими, они все еще как-то подходили друг другу – жизнь и смерть, тело и душа.
Грир ждала, что вот-вот почувствует, как Уилли или Мьюз укусят ее, или услышит шорох поднимаемого с пола шприца, наполненного гнилой кровью Шеф. Вместо этого она поднялась на ноги сама – и позволила Мьюзу, хоть тот и был ужасно слаб, сделать с собой немыслимое. Направить ее. Он подвел ее к двери квартиры, отодвинул стул и повернул ручку.
Грир думала, что ей будет страшно, – но нет, страха не было и в помине.
– Сейчас мы испытаем чудо, – прошептал Мьюз. – Все, о чем я попрошу, – не говорить людям в форте, что я здесь. Хорошо? Ты… ты возвращайся, когда будешь готова. А пока я хочу, чтобы ты увидела и поняла, что в нашей власти.
Дверь открылась. Белоглазые черепа высунулись навстречу Грир, будто вынырнули со дна озера. Гнилые ошметки кожи измазали ее шею слизью. Заскорузлые кончики пальцев зомби, словно кошачьи коготки, прошлись вверх-вниз по ее рукам. Холодные зубы впились в ее щеку, как кукурузные зернышки. Но ни пальцы, ни зубы не нанесли ей вреда.
Грир еще плотнее прижалась к Мьюзу. Его тело было слабым, но пальцы, как никогда сильные, сомкнулись на ее пояснице. Поняв намек, к Грир прижалась дюжина других рук, невинных, как у детей, благоговейных, как у священников. Они несли ее; Мьюз нес ее; она неслась сама – и это было ошеломляющее, опьяняющее перемещение, движение по пути, что вел не к жизни и не к смерти, а вольготно пронизывал угодья как первой, так и второй.
10. Тоска накатила
Всегда и во всем должен был быть порядок.
Когда развивающаяся ситуация требовала решительных действий, десять секунд, ушедшие на распределение ролей, могли показаться десятью годами, но эти несколько мгновений могли спасти жизнь – или даже жизни. Этот урок был основательно усвоен – за пятнадцать-то лет.
Шарлин подозревала, что за последние пару годков относительного спокойствия люди подзабыли эти правила, и вот доказательство. Нисимура ворвался в кондитерскую, не указав порядок действий ни для Личика, ни для Этты Гофман, ни для Шарлин. Личико рванулся за ним вослед, и Гофман, эта верная последовательница, устремилась третьей. Это вынудило Шарлин, после крика Грир так и не сдвинувшуюся с места, занять оборонную позицию в дверях кондитерской. Команда никогда не оставляла свой тыл без присмотра.