С потерей собак не смирился никто. По крайней мере, по-настоящему. Это было все равно что проиграть войну. Их предали. Не собаки, конечно, а наука, ну или Бог, или куда там люди привыкли перекладывать ответственность. Гофман знала, что собаки особенные. Она смотрела много фильмов про них: «Лэсси», «Приключения Рин Тин Тина», «Бенджи», «Марли и я», «Дорога домой: Невероятное путешествие». Собаки были защитниками, партнерами, друзьями, детьми, опекунами. Любовь между людьми и собаками была лучшим примером потенциала планеты и гармонии между живыми существами.
Но на 2502-й день, в 00:00, отрицать происходящее стало невозможно. В тысячах приютов и убежищ заботились о верных собаках. Их мощный нюх и уши-радары были полезнее для выживания, чем все предложенное человеком. В одночасье они превратились в бомбы замедленного действия. В самых ранних историях, которые слышала Гофман, рассказывали о собаках, погибших в результате несчастного случая или умерших от старости. Они выкапывали себя из могил, потому что даже после смерти копали прекрасно.
Было много жертв, больше, чем могло бы, но люди приняли новую реальность и за ошейники вытащили любимых собак из домов. Гофман не могла прогнать от внутреннего взора картину: растерянные глаза, прижатые уши, виляние хвостом, желание исправиться. Но люди забивали собак до смерти лопатами и бейсбольными битами, обязательно и наверняка разбивая головы, которые гладили в темноте, морды, к которым прижимались холодными ночами.
А что будет, если зомби-вирус подхватят комары? На безжизненной планете будут сидеть люди-зомби, которым останется только терпеть, как собаки-зомби лижут Им лица, и каждое касание будет сдирать еще один слой эпидермиса. Затем мышцы, сухожилия, пока лица не сотрутся, а желтые черепа не останутся навсегда оскаленными. Ну или хотя бы пока зомби не умрут окончательно. Дружбу людей и собак как ветром сдуло.
Гофман с нетерпением проводила Шестой, мать его, год. А с наступлением Седьмого ее озарило. Озарило, прямо пока она работала над архивом.
В каждой истории о зомби, которую Гофман прочла или услышала, явно или скрыто фигурировал каннибализм. Зомби – это люди, которые едят людей. Следовательно, они каннибалы. Об этом в архиве ничего не было, потому что подразумевалось, что это аксиома. Но появление животных-зомби выявило провал в логике. Каннибал – это тот, кто ест себе подобных. Но. Ели ли шимпанзе-зомби живых шимпанзе? Крысы-зомби – живых крыс? Собаки-зомби – живых собак?
Нет. Все зомби, независимо от вида, нападали на людей. Из этого простого факта Гофман сделала два потрясающих вывода.
Зомби-вирус не превращает зараженных в каннибалов.
Зомби-вирус превращает зараженных в людоедов.
Он античеловеческий.
Она осознала это, и в мире словно воцарилась тишина. Как будто здание РДДУ засыпало снегом. Чувство опасности, которое семь лет дремало в душе Гофман, пробудилось и выпустило когти. Люди не были случайными жертвами стихийного бедствия. Их уничтожали специально. Постепенное зомбирование животного мира напоминало библейский потоп, а люди – горстку Ноев.
Надо бы рассказать это всем. Гофман считала, что так будет лучше. И на Восьмой год добавила к последнему вопросу постскриптум:
Это было плохое решение. Реагировали звонившие, как правило, гневно и яростно. Гофман ненавидела конфликты, так что бросала трубку, и ее рвало, и звук рвоты напоминал поток букв, означающих «вопрос»: «вэ-э-э», «вэ-э-э», «вэ-э-э».
Возможно, ее циничное предупреждение сильно повлияло на осознание значимости выживших. Возможно, нет. В любом случае звонков после этого становилось все меньше и меньше. Последняя серьезная волна новостей, дошедших до Гофман, касалась вегетарианства. Мясо было вычеркнуто из меню на 86-й день. Никто не был уверен, что животное не оживет под ножом мясника. Гофман же считала это закономерным. Восемь лет она переписывала сведения о грудах костей животных, руслах высохших ручьев, по которым текла кровь животных. Это было самое настоящее истребление, прямо как массовое уничтожение бизонов на Диком Западе.
Гофман читала обо всем, что люди делали с животными. Свиньи, загнанные в клетки, полные навоза; индюки, поедающие друг друга в переполненных хлевах; цыплята, перемолотые в порошок еще живыми.
«Попробуем рассуждать логически, – сказала себе Гофман. – Если природа мстит нам за отношение к животным, то что же мы сделали с нашими собратьями-людьми, что вызвало первую волну восставших из мертвых?» Она так часто перечитывала эту запись в архиве, что едва не протерла бумагу.
Отставив громкие заявления, Гофман стала приводить дела в порядок. Составила предисловие к архиву и подробное оглавление. Проверила разные материалы на предмет наилучшей защиты от влаги и гниения. На идеальное выполнение всех этапов плана – как она и хотела – ушел почти год. За это время она смирилась не только с крахом всего мира, но и с собственным концом.
С января по апрель Девятого года Гофман позвонили всего четырежды и даже не сообщили ничего нового. В основном люди хотели попрощаться. Потеряв всякую надежду на восстановление цивилизации, они покидали безопасные места, даже если там был телефон и интернет, и отправлялись мигрировать, как животные, – пастись и бродить куда глаза глядят.
Гофман спросила себя: что будут значить для планеты вечные прятки людей? Выходило, что, пока они вынужденно прячутся, планета практически свободна от освоения впервые за двести тысяч лет. В библиотеке ничего этого не говорилось, но перед сном, уже в полудреме, на импровизированной кровати-столе с ножками, смазанными маслом, Гофман начинала витать в облаках, забывая о логике. Ей снилось, что зомби – это новая господствующая популяция, как до Них – люди. Большая разница, однако, была в том, что зомби одновременно появились по всему миру. Земля целиком принадлежала Им. Гофман считала, что в этом есть что-то изящное, даже учитывая уродливую оборотную сторону, где люди живут в мрачных резервациях, выживая в немногим лучших условиях, чем некогда у их домашнего скота.
Гофман не обходили вниманием все десять лет. Время от времени зомби объединялись, словно по какому-то неведомому сигналу. Услышав стоны и шлепки ладоней, она поднималась на верхний этаж и глядела вниз, на район Вашингтона, который так хорошо знала. Когда-то оживленный, с розовыми цветами сакуры и ярко-зеленой травой, теперь он превратился в зону отчуждения, остались только бетонная стружка и подхваченный ветром мусор. Оттуда, сверху, Гофман смотрела, сколько внизу зомби. Обычно они приходили вдвоем, иногда дюжиной. Однажды, на Пятом году, пришло семьдесят девять. Зомби будто текли, как сок по коре дерева, – двигались медленно, завораживающе.
Люди приходили только в Первый и Второй годы. Гофман не любила это вспоминать. Она не сожалела о своей реакции, но знала, что должна сожалеть, если судить по прежним меркам. Высокий бородатый мужчина с пустой детской коляской дернул дверь, отчаянно пытаясь спастись от подступающих сзади зомби. Гофман смотрела, как его ели. Мальчик-подросток, скрывающийся в предрассветных сумерках, надел спортивный обруч, который удерживал зомби на расстоянии вытянутой руки. Если кто-то и заслуживал, чтобы Гофман позаботилась о его безопасности, так это он. Но она проигнорировала мальчика. Четыре человека – семейка – каким-то образом узнали, что здание обжито, и сорок минут кричали, чтобы их впустили; Гофман, не желающая палить местоположение всем местным зомби и налетчикам, была готова разбить окно на втором этаже и забросать бедную семью тяжестями. Она бы так и поступила, если бы семью не прогнали десять зомби – целая футбольная команда.
Этта Гофман не была героиней. Она убедилась в этом на 4095-й день, в 4:55, в день, час и минуту первого звонка Снуп. Снуп, которая так много хотела о ней узнать. Снуп, которая убедила Гофман довериться ей, потому что так было правильно. «Истории, собранные за десять лет, могут оказаться по-настоящему важными, – сказала она. – Вы могли бы помочь многим понять, как мы к этому пришли».
Если бы Снуп узнала, как «много» Гофман сделала для человечества, она бы перестала звонить. После того как Снуп хитро выпытала имя Гофман, та решила, что дни ее сочтены. Впервые за десять лет она изменила свой график, работая на два часа в день больше. Дописала окончательный вариант предисловия, наконец-то удовлетворившись инструкциями по использованию архива. Закончила обширное оглавление, которое, по ее мнению, было бы наиболее полезным для будущих читателей. Выбрала для упаковки архива водонепроницаемый, высокопрочный, самоклеящийся эластичный пластик, который нашла в отделе техобслуживания. Наконец, стала рассматривать идею самоубийства не вскользь и отстраненно, а прямо и откровенно. Другие вопросы она так не рассматривала. Было сложно: оружия у нее не было, химию достаточно точно, чтобы травиться таблетками, Гофман не знала, спрыгнуть со здания было нереально – оно было не настолько высоким. В плане повешения она не доверяла ни себе, ни старому потолку. Самосожжение ставило под угрозу архив. Перерезание вен – она читала, что это ненадежно. И пришла к выводу, что единственный верный способ – выйти на улицу и позволить зомби схватить ее.
Гофман думала об этом каждый день. Раздеться, чтобы ее было легко укусить. Разобрать баррикаду, как бы приглашая зомби. Но шли дни, а она ничего не делала. Даже после того, как заметила в РДДУ первых двух крыс-зомби, ковыляющих бок о бок по центру главного коридора. Она сразу стала безжалостно ругать себя. Типичная Этта Гофман. Разочаровавшая всех врачей, родственников и потенциальных друзей, заставив их отказаться от нее. Впадающая в ступор от одной мысли о том, чтобы нарушить распорядок дня.
Когда в дверь постучалась Снуп, Гофман некого было винить, кроме себя.
Гофман всегда вставала рано, ровно в половине шестого. Но сегодня встала еще раньше. Ее разбудил «тук-тук-тук», необычно громкий для зомби. Мозг со сна принял «тук-тук-тук» за отдаленные барабаны, как в старых приключенческих фильмах про джунгли и охотников за головами.
– Этта? Впустите нас, ладно?
Гофман уже мысленно бродила по джунглям, когда в ее затуманенном сознании возникло воспоминание о Гаити, где бокоры похищали души преступников. Услышать, как кто-то произносит ее имя спустя десять лет, было все равно что узнать, что ее душа тоже уже украдена, а за дверью стоит и дразнится бокор, предлагая вернуть ее, если Гофман будет хорошей нзамби и сделает, что скажут.
– Этта, здесь небезопасно. Если вы не откроете, мы вломимся.
Это была Снуп. Ее голос звучал так же, как и по телефону, только менее терпеливо. Гофман осмотрела ножки стола, покрытые коркой масла, на предмет крыс и пол, посыпанный мукой, на предмет отпечатков лап. Встала. Для нее не было лучшего способа справиться с холодным, липким страхом, чем рутина и распорядок. Она проверила окна на наличие угроз. Оделась. Зашнуровала свои красные кожаные ботинки. К тому времени, как Гофман добралась до рабочего места, в вестибюле уже отзвенели стекла и скрипела мебель, а затем раздались глухие удары: зомби вовсю добивали тупыми предметами.