Энни Теллер, несмотря на хромоту, уверенно расхаживала по рабочим помещениям широкими шагами. Гофман не хотела с ней разговаривать: это могло бы разрушить иллюзию совершенства, которое Гофман видела в Энни. Но, представляя себе Тауну Мэйдью, пухленькую розовощекую блондинку из Калифорнии, она понимала, что, встретившись у смоляных ям Ла-Бреа, девушки бы улыбались, обнимались и впитывали эмоции так, как никогда не смогла бы Гофман. У нее просто не хватило бы смелости.
Встретились ли они в итоге у Ла-Бреа? И снова Гофман пресекла самообман: вряд ли. После 23 октября туристическая инфраструктура чуть ли не первой вышла из строя, а Лос-Анджелес очень-очень далеко от Вашингтона. Но всякий раз, услышав в телефоне женщину с британским акцентом, Гофман ловила себя на том, что сердце колотится как бешеное. Ей на миг казалось, что это Энни Теллер звонит сообщить о встрече с Тауной Мэйдью, о продолжении прекрасной дружбы, о смоляных ямах Ла-Бреа, где они постоянно гуляют.
Гофман спросила себя, не добавляет ли ей тоски то, что она каждый день сидит на рабочем месте Энни Теллер. Смысл сидеть именно здесь отпал примерно через неделю после 23 октября, когда она подобрала пароль и получила доступ к правительственным сайтам. Но она садилась именно на это место более десяти лет. Гофман почти ничто не держало в собственной кабинке – разве что камуфляжная поясная сумка, в которой она хранила ежедневную порцию еды, и розовая кружка-непроливайка, которую она использовала из соображений безопасности. Вода не повредила бы компьютер Энни Теллер, если бы кружка опрокинулась.
Стены рабочего места Гофман всегда пустовали. У Энни Теллер было не многим лучше. Гофман пролистала старые служебные инструкции, подивилась, что, кроме нее, их не было буквально ни у кого, перечитала раздел «Допустимые пределы персонализации рабочего места», распечатала на цветном принтере лучшие фотографии Энни Теллер и Тауны Мэйдью, какие только смогла найти в их переписке, и прикрепила к стене. Но ни одной совместной, конечно, не было.
Остальные компьютеры со временем вышли из строя – наверное, запылились. Каждый раз, когда гас монитор, это казалось символичным: уходил еще один кусочек эпохи. К полуночи 1900-го дня горел только экран Энни Теллер – последний костер в пещере первобытного человека. И то благодаря ежедневному уходу и периодическому ремонту: Гофман нашла руководство по эксплуатации и успешно им пользовалась.
Выстояло и остальное здание – выходит, правительство США было в некотором роде готово к апокалипсису: резервное питание год за годом поддерживало подачу электричества и стационарные линии связи.
Энни Теллер, возможно, тоже до сих пор работала, просто где-то далеко.
«Архив сказок Гофман о новой эпохе» на данный момент мог похвастаться двумястами четырнадцатью переплетами – гигантское устное свидетельством десятилетия после 23 октября. Бумаги было много, и примерно с 1650-го дня офисные принтеры начали нехорошо хрипеть. Тогда Гофман ограничила их использование. Правда, в кабинете начальства она нашла на замену старинную, очень «выпендрежную» пишущую машинку и собиралась привести ее в рабочее состояние. А если не получится, снова начнет писать от руки. У Гофман всегда был красивый почерк.
Ну вот и начала: лист бумаги, руки, карандаш, точилка, ластик. Первые звонившие хотели узнать, как бороться с зомби. Гофман, которая никогда с таким не сталкивалась, мало чем могла помочь, но узнала достаточно, чтобы примерно понять этот вирус. Заражение начинается, когда кровь или слюна зомби попадает в кровь живого человека. Между заражением и трансформацией нет какого-то определенного промежутка времени. Зомби без труда отличают себе подобных, общаются посредством странных ворчащих звуков и еще какими-то непонятными способами. Они способны затаить злобу. Съедают, как правило, только 5 % человеческого тела. Никогда не спят. Погибают, если повредить мозг или сжечь. Гофман напечатала эту памятку и зачитывала, когда поступали вопросы.
На Второй год Гофман научилась взламывать смартфоны. В здании РДДУ их осталось около дюжины, и она начала с их помощью записывать личные истории в аудиоформате. Это позволяло записать все куда более точно, что доставило ей огромное удовлетворение. Но собственный голос Гофман не нравился, плюс она бесилась, что снова и снова задает одни и те же вопросы. Расскажите, где вы находитесь. Расскажите, как вы туда попали. Мысль о том, что будущие поколения прочитают ее глупые вопросы, заставляла Гофман чувствовать себя неуверенно.
Она не могла себе этого позволить. Поэтому стала исключать вопросы из записей, ведь в них не было необходимости. Ответы говорили сами за себя. А от нее читатели увидят только букву В, что означает «вопрос».
Гофман стало легче. Буква В смотрелась красиво, выглядела изящно. Подумав, что будущие читатели будут знать о ней только «В, В, В», она почти смогла улыбнуться.
Когда «Архив» смогут прочесть люди вроде Снуп? Гофман не знала, но отчетливо понимала, что он не завершен. Нет, она не ждала окончания эпидемии зомби, не думала, что эпидемия когда-либо закончится. Подспудно ждала чего-то страшного – скорее всего, собственной неминуемой гибели. Если бы ее настигла смертельная болезнь, Гофман оставалось бы принять последнее решение: открыть двери подземелья РДДУ или позволить ему стать гробницей и возможным объектом раскопок.
На интерьер Гофман всегда было плевать. Квартира ее напоминала рабочее место: голые стены, пустые столешницы. «Архив Гофман» был единственным дорогим ее сердцу имуществом. Гофман провела пальцами по корешкам папок и постаралась забыть о Снуп. Мысли, как теперь часто бывало, скакали с одной личной истории на другую; они были интереснее и эпичнее любого телешоу, включая «Остаться в живых».
В первые годы Гофман удивлялась, в сколь многих историях людям приходилось усваивать урок «будь осторожен в своих желаниях». Сейчас она воспринимала это уже как данность. В отличие от нее, большинство людей были вечно недовольны жизнью и то и дело рисковали, чтобы поднять уровень этой самой жизни. Внедорожник получше, несмотря на то что дороги кишат зомби. Одежда и косметика, чтобы выглядеть красиво, хотя это теперь неважно. Любители наживы, существующие по инерции, ничем не лучше зомби, все так же мародерили, загоняя себя в ловушку.
Они рассказывали Гофман все это, ожидая прощения, но она, простой архивариус, не могла этого предложить. К сожалению, телефон ССДС часто становился телефоном доверия для самоубийц, а Гофман была очень плоха в утешениях такого рода. Если честно, она не верила, что самоубийство – не выход.
Она снова вспомнила о рабах на Гаити, измученных работой на плантациях, боявшихся потерять то немногое, что имели, боявшихся никогда не попасть в Гвинею, – самоубийство было для них единственным способом взять судьбу под контроль. Однажды Гофман позвонил мужчина из Миннесоты и рассказал, что они с товарищами укрылись в таком крепком здании, что могли запросто прожить всю жизнь в комфорте. Но он все равно собирался застрелиться – и не в голову. Потому что зомби хотя бы что-то делали, у Них были желание и силы, Они упорно шли вперед. Гофман была настолько заинтригована, что внесла в каталог новую заметку (на обновление архивов и каталогов ушли месяцы):
«Способы и причины самоубийства как средства превращения в зомби».
Она размышляла над этим каждый раз, редактируя свой архив. Этта Гофман постоянно сравнивала свою жажду историй с жаждой плоти зомби. Истории поддерживали в ней жизнь не меньше, чем консервированные бобы и бутилированная вода. Листать архив было все равно что смотреть все телешоу сразу: ситкомы, передачи о дикой природе, мыльные оперы, детективные сериалы, врачебные драмы, горячие новости… Она знала всю правду жизни еще тогда, когда была простым регистратором ССДС, ведь нигде не было больше жизни, чем в смерти. Все десять лет с 23 октября эта мысль поддерживала Гофман. Удерживала от мысли стать номером один на странице самоубийств.
Через двадцать месяцев после смерти Джона Доу, на 662-й день, в 8:51, Этте Гофман первый и последний раз позвонил кто-то из знакомых. Элизабет О’Тул, одна из четырех последних сотрудниц РДДУ, сбежавшая с Терри Макалистером. К Энни Теллер Гофман относилась с симпатией в основном потому, что они не общались, а из тех, с кем общаться приходилось, Элизабет О’Тул нравилась ей больше всех. Перед тем как сбежать, Элизабет О’Тул в последний момент предложила Гофман пойти с ними.
– Это вы, – поздоровалась Элизабет О’Тул, – Поэтесса.
Несколько секунд Гофман не могла понять, кто говорит. Связь хромала, и оттого казалось, что у Элизабет О’Тул что-то с горлом.
– Да, – ответила Гофман. Она понимала, что воспринимает мир совсем не так, как другие, но чувствовала давление, словно спину прижали чьи-то сильные руки, и не могла не признать драматизм момента. Полистала руководство по записи личных историй, тогда еще совсем новое, и сжала карандаш вспотевшими пальцами. – Скажи, где ты находишься.
– Я не думала, что вы до сих пор там. Гофман, как вы поживаете?
Гофман уставилась на кончик карандаша, на бумагу. Кто где находился, имело значение. А вот женщина, сжимающая дрожащими пальцами карандаш, важной не была.
– Я… – начала она. – Скажи, где ты находишься.
Элизабет О’Тул рассмеялась, но помехи превратили ее смех в белый шум.
– А вы все та же. Я рада… наверное. Весь мир изменился, и я не думала, что вы все еще там. Но у нас есть телефон – гигантский, размером с газонокосилку, с огромной резиновой антенной. Видимо, военный. При этом даже не американский. Там кириллица, или как правильно. Выходит, он русский. Помните того политика, который сказал, что видит Россию с Аляски? Кажется, они тут были. Но их уже нет. А вот техника, похоже, классная, телефон действительно работает. Я спросила, конечно: «Кому бы позвонить?» И Терри говорит: «Поэтессе. Звони Поэтессе».
«Военный телефон, возможно, русский», – записала Гофман. После некоторой паузы уточнила:
– Терри Макалистер?