И покивала на случай, если ответ прозвучал неубедительно. Снуп положила руку ей на плечо, и Гофман уставилась в пол. Она не переносила чужих прикосновений, и теперь, после стольких лет, наверное, даже в толчее общественного транспорта ощутила бы угрозу нападения. Она отпрянула. Снуп вздрогнула. Гофман вновь охватил стыд, разросшийся до чудовищных размеров. Она почти услышала, как мерзко хлюпнул ее убогий, грязный, потный свитер.
– Мы приведем вас в порядок, – словно извиняясь, прошептала Снуп. – Возьмем немного воды, но не беспокойтесь. Там, куда мы направляемся, воды очень много.
На 4187-й день, в 5:18, Этта Гофман вышла из здания РДДУ. Вышла второй, сразу после Снуп, которая держала нож и стальную трубу. Гофман придержала дверь Ленни Харту и Сету Левенштейну. Они начали грузить архив на две тачки с резиновыми колесами, а затем во что-то вроде детского фургона, только в два раза больше, с огромными шинами, стальным капотом и с написанным на борту именем – Джульетта. Пока грузили, морщились, будто так получится тише.
Гофман тоже сморщилась, потом замерла, на секунду забыв, как дышать. Она уже больше четырех тысяч дней не дышала свежим воздухом, только через маслянистые воздухозаборники, ржавые шахты, пыльную вентиляцию. Возвращение в мир – перерождение – далось тяжело. Яркие цвета резали расширенные от ужаса глаза, от горечи листьев першило в горле, сладость цветов щекотала язык. От испарений горячего бетона заболели носовые пазухи, принесенная ветром грязь, словно пчелы, оседала на коже. Мир был шумным. Жужжание, мурлыканье, щелчки и звон послужили фанфарами для первого выхода Гофман в невообразимые просторы.
Снуп уже приучилась держаться на расстоянии. Подняла руки с оружием.
– Видите вот это? Я о вас позабочусь.
Никто никогда не говорил Этте Гофман ничего подобного, и раньше она думала, что ей все равно. Оказалось, нет. Эти слова, подкрепленные видом мощной, хорошо защищенной Снуп, проникли в кровь Гофман и придали ей сил, которых она так долго не находила. Она подставила щеки хлещущему ветру, открыла глаза, которые защипало от яркого солнца. Дальше по кварталу, между двумя зданиями, о существовании которых она забыла, сквозь заросли продирался зомби. Но Гофман не боялась. Рядом была Снуп. Ленни Харт и Сет Левенштейн тоже были наготове. В мире оказалось столько возможностей, что она отказывалась верить, что конец один. Концов должно быть бесконечно много. Хм, понесло ее в лирику. Может, она и вправду Поэтесса, кто знает.
Дел у Гофман здесь практически не осталось. О многом говорит, правда? Сеть Мертвецнет имела мало общего с прежним интернетом, но с помощью Сета Левенштейна Гофман подтвердила все внесенные изменения данных. Раскидать по местам фрагменты правительственных сайтов было легко. Сложнее всего было решить, чем их наполнить. Гофман уставилась на сообщение, которое написала десять лет назад.
Эти пять слов, самый первый вопрос, сотворили чудеса. Она убедила потерявших веру, что кто-то захочет их услышать. А если одному человеку не все равно, то должны найтись и другие, правда? И что она могла написать вместо этого теперь, когда все кончилось?
Гофман думала об этом всю ночь, не в силах заснуть, потому что Снуп велела ей принять ванну, и теперь тело было теплым и скрипело. Проснувшись вместе с остальными еще до рассвета, она в последний раз села за стол Энни Теллер и провела кончиками пальцев по клавиатуре, все еще размышляя.
– Этта, – сказала Снуп. – Пора идти.
Гофман удалила пять слов. Они исчезли – будто и не было никогда. Без единой ошибки она напечатала новый текст, почти не отличающийся от старого, но призванный придать человеку сил и утешить.
Снуп поразилась, что у Гофман не было личных вещей, не считая кружки и поясной сумки со смартфонами для записи будущих историй. Гофман огляделась, просто чтобы убедиться, что ничего не забыла. Ее взгляд остановился на фотографиях, которые она прикрепила к рабочему месту Энни Теллер. Она забрала два своих любимых снимка. Энни Теллер в стильной футбольной форме, с довольной улыбкой на лице. Тауна Мэйдью в постели, еще сонная, в лицо лезет трехцветная кошка.
Достав из ящика стола ножницы, Гофман срезала с фотографий лишнее и с помощью скотча наконец свела вместе двух подруг. То, что получилось, убрала в поясную сумку.
– Я готова, – сказала Гофман. Она лгала, но ложь всегда давалась ей легко.
Зомби в соседнем квартале был старым и медлительным. Ленни Харт указал битой на двух других, появившихся из тени. Сет Левенштейн взялся за ручку «Джульетты». Снуп подняла брови, глядя на Гофман.
Та сделала глубокий вдох, впитывая как можно больше кислорода из уличного воздуха. У нее защипало легкие, перед глазами все поплыло. Должно быть, именно так ощущается катание на американских горках. Гофман пожалела, что никогда не каталась на них в беззаботные времена, когда мозг еще можно было обмануть ложной опасностью. Кивнула.
Они направились по проселочной дороге между одним и другими зомби. Сперва Гофман шагала нетвердо – не только потому, что дорогу размыло из-за прорыва водопровода, но еще и потому, что Ленни Харт смастерил ей пластины от крыс и привинтил к подошвам. Чтобы ходить, надо было держать баланс одной ногой и делать более длинные шаги, но ей нравилась эта сосредоточенность. Она не хотела спотыкаться и поднимать шум. Последние десять лет люди доверяли Гофман, но такое доверие оказали впервые. Она тоже должна им доверять. А значит, с ними надо разговаривать так же, как со звонившими.
– Только крысы, собаки и шимпанзе? – спросила она.
– Мы слышали о дельфинах, но доказательств, само собой, не видели, – сказала Снуп. – Теперь курицы. Увидите куриц – дайте нам знать, их на удивление трудно пристрелить. Вот чего не хватало – это куриц-зомби, серьезно.
Но Снуп улыбалась, и Гофман снова опустила взгляд. Во-первых, чтобы проконтролировать шаг, а во-вторых, что более важно, – чтобы унять колотящееся сердце.
– Дам вам совет, – сказала Снуп. – Если наступите в грязь, не останавливайтесь, иначе пластины утонут. Вашингтон слишком грязный. Говорят, насосы здесь вышли из строя в первый же месяц. Вода затопила все, что могла. Сейчас мы находимся на возвышенности, но позже вы увидите, что вдоль всей кольцевой дороги стоят плотины, как у бобров. Вы, наверное, знаете, что Вашингтон построили на болоте? Что ж, болото вернулось.
Ленни Харт тихо свистнул. Снуп подняла голову, и Гофман посмотрела туда же. В квартале от них было еще трое зомби. Ленни ткнул битой в сторону нужного перекрестка – на этот раз более энергично, – и все ускорили шаг.
– Наверное, я схожу с ума, – сказала Снуп, – но они, похоже, становятся все медленнее.
Они свернули на север. Гофман смотрела, как за ними следует троица зомби. Они и правда казались медлительными. Но было в словах Снуп кое-что, что взволновало ее, а раскрылось только через пятнадцать минут, неспешно и красиво, как рассветное солнце, поднимающееся над горизонтом. Ее интонация.
Снуп не называла зомби «Они», с большой буквы. Она называла их «они».
Едва уловимое различие, которое могло бы изменить мир.
Гофман, к недоумению ее родителей, никогда раньше не плакала и никогда уже не будет плакать. Этот момент навсегда отложился в ее памяти как самый трогательный.
– Этта, – обратилась к ней Снуп, – все хорошо. Все у вас хорошо.
«Все у вас хорошо». Будь Гофман суеверной, решила бы, что это добрый знак. Она не подняла глаза на свою спасительницу. Хотела обрести под ногами твердую почву, пока Второе Средневековье не канет в лету окончательно и она не сможет уверенно идти по новому пути. Услышав, что Снуп терпеливо молчит, Гофман поняла, что можно задать еще несколько вопросов. Но хотела получить ответ только на один.