– Имя, которое вы мне назвали… это ваше настоящее имя?
– Конечно, – рассмеялась Снуп. – А ваше?
– Этта Гофман, – сказала Гофман, примеряя имя, как платье, и проверяя, сидит ли оно по-прежнему.
– Приятно снова с вами познакомиться, – сказала Снуп. – Я Шарлин Рутковски.
«Живые мертвецы»: этот оксюморон вызывал множество вопросов, и самый большой был «кто есть кто?». Когда жизнь и смерть страшат одинаково и едва можно отличить живых от мертвых, стоит ли бояться перейти границу? Возможно, Гофман поставит перед собой новую цель – понять разницу. Возможно, там, куда они направляются – в местечке, которое Шарлин Рутковски называла «Мутной Заводью», – все смогут сосуществовать. И фотография Энни Теллер и Тауны Мэйдью, распечатанная на принтере, окажется пророческой. Попробовать стоило. Прошли ночь, рассвет и день мертвецов – как бы кто это ни называл, – и, может быть, там, куда они (не Они) идут, все вместе будут писать дневники, питать надежды и вырабатывать новые принципы и правила выживания.
Акт третий
Смерть смерти
Протяженность: один день
Бейся так, словно ты уже мертв
1. Скоро тебя не станет
Самые быстрые уже не так проворны.
И причина тебе известна. Хоть и с отсчетом времени у тебя явные проблемы, ты уверен: уже довольно долгий срок у самых проворных жизнь не сахар. Это все из-за тебя. Из-за тебя одного. Ты повлиял на все и вся. Ты хотел заполучить то, что есть у проворных. Соль, кровь, мясо. Они это понимали – вот и упражнялись в шустрости. Быстро жуя. Быстро бегая. Совершая проворные жесты руками. Очень быстро орудуя штуковинами, что были у них в руках. Но это все в прошлом. Шустрые и проворные сделались квелыми и медлительными. И не только потому, что им хана. Тебе хана тоже.
Уже довольно долгий срок (хоть и с отсчетом времени у тебя явные проблемы) ты вовсе не знал одиночества. А теперь вот – знаешь. Одиночество – это неспособность охотиться, во-первых. Во-вторых – неспособность находиться среди быстродвижущихся. Ты чувствуешь это постоянно.
Ноги плохо слушаются. Жесты рук не согласуются с желаниями. Ты отсиживаешь себе зад, не сдвигаясь с места ни днем ни ночью. Раньше ты вообще не сидел – ходил себе, ходил. Теперь ходить трудно. Идешь – и песок сыпется. В прямом смысле: отваливается от тебя то один кусок, то другой, прямо на ходу. Если упал – трудно подняться. А кое-кто так и не встает. Ты видишь, как другие «ты» устилают землю. У них на лодыжках – кандалы, соединенные оборванной цепью. Это – пережиток давешних времен, хотя ты и не можешь вспомнить, что это за времена и каково было жить в них.
У тебя тоже есть кандалы. Они тебе не нравятся. Ты постоянно смотришь на них. Раньше они были блестящими. Теперь весь блеск съела ржавчина. Обычно тебе нравятся блестящие вещи. У тебя на груди блестящие штучки, они тебе очень по нраву. Иногда, когда приходят быстродвижущиеся, они надевают тебе на грудь новые блестящие штучки. Это поднимает тебе настроение, почти настолько, что ты можешь встать.
Ты сидишь на том, что раньше называлось газетным киоском. Вспоминаешь, когда в последний раз вставал. В последний раз тебе это было нужно, чтобы подойти к другому «тебе», валяющемуся в переулке. Ты пнул другого «тебя» в голову, и кандалы на твоей лодыжке бряцнули. В тот день ты потерял бо́льшую часть пальцев на ногах – ну да и ладно! Почему бы и нет. В том переулке ты долго проторчал… в этом ты уверен, хоть и с отсчетом времени явные проблемы.
Это – еще один аспект одиночества.
Когда-то ты был сильным – то есть порочным. Когда-то ты был сильным, значит, мог себе позволить капельку нежности. У всех «тебя» были общие амбиции. Ты менял мир. Ты был великим поколением. Но твое время на исходе. Ты это понимаешь, потому что «тебя» осталось мало. Раньше ты был как россыпь звезд на небе. Теперь же ты – изрядно обедневшее скопление галактик, где планеты разнесены на большие расстояния.
Ты знаешь: наступит время, когда обширное «ты» сузится до «тебя» и только «тебя». Эта участь постигнет всех меньших по отношению к тебе. Ты крысиный король, ты свора собак, ты цыплячий выводок, и в конце концов – ты один.
Со своего газетного киоска ты слышишь, как они быстро-быстро приближаются. Идут по твоим стопам. В эти дни они приходят за тобой так же, как ты когда-то – за ними. Иногда они смотрят тебе в глаза. Иногда взывают к тебе. И если это происходит, то можно почувствовать, как все кругом мерцает, как звезды разгораются в небесах. Чувство, не равнозначное тому, что в тебе возникает, когда пробуешь на вкус соль, кровь и мясо быстродвижущихся. Но – близко к тому.
Раньше ты понимал некоторые слова быстродвижущихся. Твой разум был слаб, но он был связан с другими «тобой». Слитый воедино, твой ум был шустер и горазд на выдумку. Теперь ты даже не понимаешь, как быстродвижущиеся тебя нарекли. Джафф, Джиф, Чифф – ты не понимаешь, о чем это все и к чему. Но тебе нравится слышать имя, да и блестящие вещицы, врученные шустрыми, тоже неплохи. Когда они вспоминают о тебе, ты вспоминаешь о себе. Ты чувствуешь: сделанное тобой не прошло даром.
Быстродвижущиеся – всегда разные. Одни мелкие, другие большие. Одни тихие, другие громкие. Одни старые, другие молодые. Тебе больше нравятся молодые. Сгнившие части тебя обретают в их лице замену – и ты это чувствуешь. Ощущение такое щекотливое… ты его не понимаешь, но благодарен ему.
Быстродвижущиеся имеют определенную форму, определенную манеру перемещаться. У тебя слабое зрение, но ты можешь видеть их сейчас: они в нескольких кварталах отсюда и скоро будут здесь. Они будут делать то, что делают всегда. Рыскать по округе. Подбирать вещи и уносить их. Вполне возможно, они заберут какую-то часть тебя. Зачем им это – тебе невдомек. Они находят старые, наиболее старые твои составляющие – и отнимают их. Ты не против. Ты надеешься, что сегодня с тобой поговорят. Будут звать тебя Джафф, или Джиф, или Чифф. В то короткое время, когда быстродвижущиеся будут стоять на месте, ты не сможешь отличить их от себя – и тебе легче от осознания того, что тебя, всех «тебя», скоро не станет.
2. Еще кой-чего на будущее
Бряк-кряк.
На Земле зазвучала новая музыка. Грир Морган, прожившая ровно половину своей жизни в старом мире и половину в новом, все еще была дезориентирована. Она покачала головой, глядя на галдящих детей, не проявлявших ни капли почтения к переменам. Забылся журчащий поток электронных уведомлений и шум музыки, телевидения, стриминговых сервисов. Когда Грир очнулась от грез о Балке, штат Миссури, у нее закружилась голова из-за отсутствия в Мутной Заводи белого шума. Кондиционеры, компьютерные кулеры, проносящиеся по далеким шоссе рокочущие автомобили – ничего этого больше не было.
Звуки, нынче воспринимаемые детьми как должное, повергли Грир в благоговейный трепет. Даже на охоте с папой и Конаном Грир не слышала природу так отчетливо. Акустические полотна птичьего щебета, сотканные из дивных трелей. Миллиарды крошечных ножек и усиков, творящих симфонию мира насекомых. А деревья! Эта величественная раса энтов, чьи ветви с любопытством поскрипывали! В шорохе листвы слышались довольные вздохи, а в хрусте веток – мягкий укор, коего люди вполне заслуживали…
Через пятнадцать лет после событий 23 октября появились и новые звуки. Из них очень немногие поддавались внятному описанию. Грир вспомнила, как учитель восторженно отзывался о языке племени инуитов: дескать, в нем есть пятьдесят разных слов для обозначения снега. Что ж, в языке выживших в Мутной Заводи – она же Форт-Йорк – имелось с полдюжины слов, обозначающих звуки рушащихся зданий. «Древоломка» – это, как можно догадаться, треск ломающихся деревянных конструкций: домов, амбаров, павильонов. «Пылесборка» – падение кирпичного строения; в звуке была какая-то мягкость, даже когда рушилось несколько этажей сразу. «Ухорезка» – самый дерьмовый расклад: металлоконструкции, проеденные чуть ли не насквозь ржавчиной, порождали что-то напоминающее пронзительные вопли банши. «Ухорезка» могла заставить вас подавиться смехом и сжаться в комок от страха. Однажды Грир услышала, как в тематическом парке Огайо рухнули американские горки, и с тех пор ее неотступно преследовали отзвуки эха, эти скверные призрачные гонщики.
Еще в арсенале звуков имелись: «полный бабах» (взрыв метана в подземных туннелях) и «ласковый дождь» (чтобы его послушать, требовалось попасть под ливень под сводами высотки, у которой несколько этажей подряд провалились). Грир понимала, что все это, по сути, детские прозвища, а не попытки сколь-нибудь серьезной классификации. Но даже такое переосмысление звуков гибнущего мира – необходимый шаг, если вы еще планируете каждый день вставать с постели.
Бряк-кряк.
В отличие от шума обрушения, этот звук можно было услышать в любое время. Всего-то и нужно было, что пройти семь-восемь кварталов к северу от периметра Форт-Йорка. На протяжении примерно пятнадцати кварталов от того, что раньше было Куин-стрит в бывшем Торонто, провинция Онтарио, Канада, его можно было услышать из большинства помещений: бывших предприятий и квартир, тенистых переулков, канувших в прошлое лесопарков. Скрип-скрип. Бряк-кряк. Хрусь-хрусь.
Вскоре после прибытия в Мутную Заводь, в Двенадцатом году, Грир растянула лодыжку. Пока врач – на самом деле бывший ветеринар – лечил ее в больнице форта, он пытался объяснить происхождение звука. Факты свидетельствовали: зомби в умеренном климате мог прожить от десяти до двенадцати лет, после чего сам мозг разлагался и зомби умирал во второй и последний раз. До этого сгнивало в нем и многое другое, в том числе сплетение связок и сухожилий на стыке костей голени и стопы; Грир вспомнила такие термины из анатомии, как подошвенная и дорсальная поверхности стопы, плюсневая кость. С годами эти ткани высохли, превратившись в грубую смолистую хрень, и при каждом сгибании хрустели, как сухие веточки. Тем временем двадцать шесть костей стопы соприкасались друг с другом, создавая звук наподобие стука гальки о гальку. Сложите все это вместе – и получите фирменный звук старика-зомби, медленно приближающегося к вам: бряк-кряк.