Под первым окном, привалившись к стене, обжимаются мужчина и женщина. Их губы слиты в поцелуе.
К счастью, насилием здесь не пахнет. Оба, кажется, полны энтузиазма.
Значит, «гостья» этого дома и в самом деле разбойница, наводчица, а не моя напарница. Почему-то наводчики кажутся мне хуже обычных разбойников. Бандиты угрожают жертвам, после чего отбирают деньги – все просто и прямолинейно. А что сделала эта дамочка? Пришла, воспользовалась чужим гостеприимством, с самого начала намереваясь предать и ограбить этих людей. Один даже лишился из-за нее жизни.
Что ж, совсем скоро она за это поплатится.
Я прикидываю, как мне лучше перемахнуть через мебель и обрушиться на парочку, не давая им опомниться; затем смотрю на них в последний раз. И замираю.
Разбойник держит обнаженный нож.
Но тот, позабытый, вяло висит в его руке. И это он прижат спиной к стене, а не она.
Послушайте, я не дурак. Если громила с ножом скажет кому-то: «Поцелуй меня», то многие вполне рассудительные люди его послушаются. А если он прибавит: «И поубедительнее», – то они постараются сделать это убедительно.
Но в разгар самого страшного и травмирующего эпизода их жизни у большинства просто не получится ничего «убедительного».
Тогда мне кое-что вспоминается: однажды я слышал, что, вопреки здравому смыслу, в страшные минуты жизни некоторые люди влюбляются в тех, кто причиняет им страдания.
Я никогда этого не понимал. И сейчас не могу понять, даже видя, как происходит именно это… наверное? Но другого объяснения мне не придумать. Зачем еще ему нужен нож?
При помощи ка'кари – или просто за счет способностей ночного ангела, точно не знаю, – я могу как бы… заглянуть в душу человека. Приятного в этом обычно мало; то, что я вижу, запоминается мне, и я точно не хочу заглядывать в голову какой-то душевнобольной. Но сейчас, чтобы выяснить, помогала ли эта дамочка разбойникам, я мог бы…
Так, теперь она целует его живот, опускается ниже и встает на колени, попутно раздевая. Она расстегивает его пояс – нож все еще у него в руке. Затем он запускает пальцы в ее черные волосы, показывая свою власть.
К черту – не знаю, что я буду делать с ней, но от него этот мир точно нужно избавить.
Кажется, Мамочка К говорила, что у ее агента волосы черные как ночь, да?
Ох, пожалуйста, пусть это окажется не моя напарница.
Я чуть-чуть приоткрываю заднюю дверь, напрягаю талант, готовлюсь прыгнуть. Женщина одной рукой распускает волосы, а другой спускает штаны разбойника ему до колен.
– Расслабься, – мурлычет она. – И наслаждайся.
Вдруг все мои предположения вновь разбиваются в дребезги, и я замираю. Ее левая рука лежит на бедре разбойника, она изучающе смотрит на его ногу – причем намерения у нее явно не эротические. Правая рука стиснута в кулак, а в кулаке зажато что-то, что она вытащила из волос…
Я успеваю увидеть лишь проблеск чего-то металлического.
Кулак врезается в бедро, разбойник ахает, и я вижу, как его пленница яростно водит вверх-вниз заколкой, которую вонзила глубоко в мышцу. Затем она выдергивает заколку из ноги.
Кровь поразительно мощной струей вырывается из раны – женщина явно задела артерию.
Она пытается отпрыгнуть назад, но рука бандита вцепилась в ее волосы в тот же миг, как кулак врезался в его бедро.
Ей не вырваться.
Некоторые теряются, когда на них нападают. Некоторые пытаются сначала понять, что произошло, и лишь затем что-то предпринимают. Но многие преступники больше похожи на животных – они мгновенно бросаются на того, кто застал их врасплох.
Этот разбойник как раз такой. Он даже не успел понять, насколько серьезна его рана, но большой охотничий нож уже несется по широкой дуге к шее женщины.
Я вламываюсь внутрь и отталкиваюсь от дверного косяка; приподнятый силой таланта, пролетаю почти горизонтально над столом, над комнатой и над женщиной. Моя левая рука перехватывает запястье руки с ножом и останавливает смертельный удар. Правым предплечьем – почти что локтем – я успеваю врезать разбойнику по подбородку, после чего всем весом впечатываю его в стену под углом.
Женщина отлетает в сторону. Разбойник и я отскакиваем от стены. Я рывком подтягиваю его к себе и передаю ему часть моего импульса, отчего мы оба разворачиваемся. Продолжая держать его рукой за запястье, я пригибаюсь, уворачиваюсь от лезвия, которое проносится над моей головой, затем проворачиваюсь и оказываюсь позади него.
Руку с ножом я тоже завожу ему за спину; ломаю запястье, бью его головой о стену, чтобы оглушить, затем делаю удушающий захват и подсекаю одну ногу, чтобы он потерял равновесие.
Подобно вспышке молнии, ошеломляющей как ярким светом, так и внезапной тьмой, потасовка вмиг прекращается.