– Чего? Чего?
– Нельзя оставлять свидетеля, – говорит гогот. Он больше не гогочет. Он старше, но все равно еще подросток. Зубы гнилые, кожа нездоровая, сами худые – всем своим видом оба паренька кричат, что разбойники из них не самые успешные. – Уговор они все равно нарушили. Мы им сказали, чтобы докладывали нам о своих постояльцах, иначе пожалеют. Так что сами виноваты. Разберись с ней!
Лишь теперь женщина выходит из ступора. Но она не пытается ни напасть, ни сбежать. Она накрывает собой тело мертвого старика и начинает верещать. Кажется, она зовет его по имени, но в ее причитаниях столько муки, что мне не разобрать слов.
Парнишка выхватил нож, когда она внезапно сорвалась с места, но теперь смотрит на него так, будто в его руке живая змея. Он переводит взгляд с клинка на старика, которого случайно убил, и на женщину, перемазанную кровью близкого ей человека.
– Я… Я не могу, – говорит парнишка.
– Ладно, – огрызается второй. – Я сам.
Он делает шаг в сторону женщины, затем останавливается и, когда мой нож ударяет его в брюхо, издает всхрип.
– Однажды ты посеял ветер, – шепчу я, наклонившись к его уху, – а ныне пожинаешь бурю.
Я распарываю его от паха до грудины, затем наношу раны по обе стороны шеи, и лишь после этого позволяю ему упасть.
– Челтон? – говорит парнишка, обернувшись на звук упавшего тела. – Челтон! Что ты делаешь?
Воздух дрожит, и я становлюсь видимым. Ка'кари закрывает мое лицо маской, вместо глаз пылают голубые щелки – но едва нечеловеческий, грозный взгляд Судьи падает на паренька, огонь становится алым. Я принимаю стойку Четырех действий, подходящую для боя с ножом против ножа. Действия таковы: обезоружить, ударить, блокировать и бросить – каждое сложнее предыдущего. Мой противник еще юн, но если я махну рукой на основы, то могу серьезно поплатиться.
Парнишка видит сотворенный из ка'кари клинок, с которого капает кровь. Ярко-красная на черном фоне, она мерцает в свете пожара. Он бросается наутек.
Я оказываюсь быстрее.
Он не успевает сделать и трех шагов, как я ловлю его.
Стоит мне зажать горло паренька в локте и подсечь ему ноги, чтобы он повис на мне, как он перестает бороться.
– Пожалуйста, – молит разбойник, хватаясь обеими руками за мое предплечье и стараясь не задохнуться. Нож он уже отбросил и забыл о нем. – Я не хотел никого убивать!
– Зато я хочу, – отвечаю я.
Паренек издает стон, когда я ударяю его в грудь. Произносит:
– Я не хотел! Тетива сама сорвалась. Клянусь вам моей душой. Я даже не трогал планку! Всеми богами клянусь!
– Я тебе не верю, – мой голос полон печали. – Но, может быть, боги поверят.
Это ничего не меняет. Спасать парнишку все равно уже поздно.
Я вытаскиваю клинок из его сердца.
Забавное дело… к слову, в ремесле убийцы вообще много забавного, если смотреть на происходящее под правильным углом. Если вы постоянно сталкиваетесь со смертью, то черный юмор для вас – единственное средство сохранить хотя бы часть рассудка. А забавно вот что – можно убить человека так, что он этого даже не поймет. А бывает, наоборот, вы видите тело, которое кажется вам совершенно мертвым, а оно вдруг пытается встать и еще раз схлестнуться с вами. Или какой-нибудь парень выдает слезливую предсмертную тираду, падает замертво, а потом просыпается и проживает еще пятьдесят лет. Или другой парень отдает концы через два часа после сражения, хотя никто и не заметил, что его ранили – даже он сам.
~– А ведь и правда очень смешно.~
Я продолжаю держать паренька до тех пор, пока не уверяюсь в том, что он мертв. Отпустив его, я внимательно смотрю на женщину, которая рыдает над телом мужа… или отца? Наверное, это ее отец. Он лет на двадцать старше ее.
Был. Был старше. Теперь он превратился в груду мяса и разбитых надежд.
Женщина не поднимает голову. Не знаю, заметила ли она вообще, что налетчики убиты. Возможно, ей все равно.
Я еще раз проверяю, что парнишка мертв. Проверяю, что второй больше не сможет гоготать. Учитывая, сколько раз я сам воскресал, никогда не лишне убедиться, что мои мертвецы в самом деле мертвы.
Встав в густой тени высокого дерева, я наконец прерываю ее рыдания.
– Мисс, – произношу я, понизив голос, чтобы его было не узнать. – Здесь есть еще разбойники?